Дмитрий Аверков – По ту сторону лампы (страница 2)

Туманову повезло – скамейка была пуста.

Он плюхнулся посередине деревянной конструкции, чтобы дать понять всем, кто сюда забредет, что территория основательно занята: свободных мест нет. Не спеша засунул руку в карман и извлек свои «дары». Широким взмахом щедрой руки его угощения рассыпались на светлой широкой дорожке праздничным банкетом.

Птицы не заставили себя долго ждать, они слетались к кормильцу поодиночке и попарно, в считанные секунды их собралась приличная стая. Вот только едва приблизившись, голуби, даже не ухватив ни крошки, шарахались от Туманова, испуганно хлопали крыльями и торопливо разлетались в разные стороны к полному недоумению Авдея.

Лишь один черный ворон бесстрашно подлетел к нему и медленно похаживал кругами, склоняя голову набок и сверля Туманова своими жуткими зрачками…

Писатель нервно поежился, вскочил и поспешил прочь из парка.

***

Пусть на нынешнем этапе жизни Авдею не приходилось жить прямо так уж и впроголодь, но стесненность в средствах, которую он постоянно испытывал, заставила его выработать ряд неприятных привычек. Одна из них заключалась в том, что он ходил в ближайший магазин, где можно было найти относительно дешевые продукты во время специальных акций, строго один раз в неделю. Если в этот временной промежуток ему требовалось прикупить чего-то еще, то Туманов отправлялся в другой магазин, даже если приходилось потратить на дорогу значительно больше времени.

Почему он так поступал?

Существует мнение, будто бы писатель должен обладать неким особым многогранным мирочувствием, иначе он не сумеет достойно и полноценно творить. Туманов, к своему сожалению, понимал, что он в состоянии испытывать только особую стыдливость. Ему было стыдно покупать скудный набор дешевых продуктов, ему было стыдно толкаться среди таких же, как и он, нищих людей у полок с уцененными товарами. Ему было стыдно за свою жизнь, которую он строил-строил, но так и не выстроил, в которой он лавировал, лавировал, но так и не вылавировал. Стыдно за то, что он не выбрался на тот жизненный уровень, который принят в нынешнем обществе за некий образец с всякими там скрепами и священно-гражданскими обязанностями.

Каждый раз Туманов остро переживал томительное топтание в очереди у кассы и, краснея, как неискушенная девица, прятал от чужих глаз содержимое своей потребительской корзины. А когда продавщица, медленно и будто внутренне посмеиваясь, наконец-то пробивала его покупки, он, как ему казалось, под надменными взглядами владельцев тугих кошельков (конечно, если их сравнивать с его дырявыми карманами) пулей вылетал на свежий воздух…

Его старый домик находился на самой черте города. Это жилище он купил, когда у него неожиданно появилась приличная сумма. Дом ему сразу понравился и Туманов даже не стал рассматривать другие варианты.

К слову сказать, писатель любил именно окраины, за свою неторопливость и относительную тишину – за всё то, что отличает окраины от бурлящих центральных районов.

Позывов поработать не возникало, и Авдей с головой погрузился в приготовление ужина. Из минимального набора добытых продуктов он всякий раз изобретал какое-то новое блюдо. Возможно, все его творческие ресурсы уходили именно на это, а не выливались на «бумагу» монитора. Но в столь животрепещущей потребности насытиться пищей не только физиологически, но и с эстетическим удовольствием, он не мог себе отказать. Крайности и ограничения в таком важном процессе, как, собственно, и во всём другом, он не любил. Туманов не хотел бездумно поглощать просто яичницу или жареную картошку, а желал вкушать «изысканные кушанья», наслаждаясь пусть и не вкусовыми качествами (его кулинарные способности, честно говоря, были совершенно никудышными), а их необычным видом и названием.

Словно заправский ресторанный повар Авдей с усердием вырезал из приготовленных продуктов либо бесхитростные кубики и треугольники в духе супрематизма, либо замысловатые фигурки, мысленно погружаясь в поиски более сложных абстрактных конфигураций, и затейливо раскладывал их на огромной тарелке. Затем украшал блюдо разнообразными ингредиентами, причём не всегда съедобными. Его в большей степени привлекала визуальная эстетика. Он считал: то, что он ест, должно выглядеть максимально привлекательно.

Конечно, это правило не распространялось на «темные» периоды, когда он жил впроголодь и был рад каждой хлебной крошке.

Вот и сейчас он увлеченно конструировал новое блюдо.

Когда он дошел до самого ответственного момента – постройки маленькой пирамиды из длинных кусочков моркови и одновременного придумывания вычурного названия своего кулинарного шедевра, его вниманием наглым образом завладела из ряда вон выходящая странность.

Неожиданно из-под кухонного гарнитура выскочила мышь. Она жалобно запищала и, перевернувшись на спину, конвульсивно задергала лапками. Вскоре она затихла…

«Хрень какая-то», – со злостью выдохнул Туманов, нервно передернувшись. Писателю пришлось отложить любимое занятие и позаботиться о наведении порядка. Но как только он, вооружившись веником и совком, намеревался избавиться от дохлой мыши, она исчезла. Будто ее вовсе и не было.

«Галлюцинации? – напрягся Туманов. – Не к добру это… Ох, не к добру…»

Его кулинарный пыл тотчас угас, и он чисто механически принялся поглощать недостроенную конструкцию, всё еще неназванного нового блюда вечера.

С тарелкой в руках писатель задумчиво прохаживался по дому. В какой-то момент вилка так и застыла на полпути, не добравшись до его рта. Туманов с удивлением заметил на своем рабочем столе старую керосиновую лампу. Стекло ее было изрядно закопченным, а сам допотопный светильник выглядел так, будто его долгое время хранили на заброшенном чердаке. Толстые слои пыли и ржавчины надежно укутали ламповое «тело».

«Кто-то из знакомых подшутил, – с вероятной долей уверенности предположил Туманов. – Сюрприз вроде как…»

Нужно сказать, что всякого рода приятели и приятельницы раньше частенько захаживали к нему в гости, бывало, что и без его ведома. В былые времена он гостеприимно раздавал ключи от своего жилья близким людям. Но их давно не было видно. Крепкие дружеские связи постепенно потухли и истлели, словно сгнившая веревка.

«Ну и хорошо. – Туманову даже стало радостно от такого необычного знака внимания. – Но могли хотя бы немного почистить свой подарочек!»

Отставив тарелку с недоеденным ужином, писатель, схватив лампу, вертел ее перед носом и пристально разглядывал.

Старинная штуковина из стекла и металла выглядела довольно простовато, никакими дизайнерскими изысками не обладала. Вот только едва заметные неизвестные символы на корпусе вызвали любопытство писателя. Правда, ненадолго, Авдей почему-то решил, что символы оставил первый владелец лампы – пометил свое имущество под действием собственнических мотивов.

Туманов потряс лампу – ничего не булькало, внутри было пусто. Он попытался отсоединить стекло, но оно не поддавалось. Прикладывать значительные усилия он не решился, опасаясь повредить хрупкую колбу. Авдей заглянул через горлышко внутрь – фитиля в горелке не было.

Немного подумав, Туманов всё-таки решил привести лампу в божеский вид. Однако никакие старания и никакие чистящие средства не сумели хоть как-то воздействовать ни на лампу, ни на прокопченное стекло.

С изумлением Авдей снова вертел ее перед собой и не решался выпустить из рук.

«Да что это такое?..» – Писатель старательно гнал от себя напрашивающиеся мысли. Но тот пугающий неизвестный голос запечатлелся в памяти так глубоко и основательно, что теперь он казался уже не таким нереальным и вовсе не продуктом сна.

Волей-неволей Туманову пришлось признать, что некую сделку с каким-то невообразимым существом из иного мира, он всё-таки совершил на самом деле.

А вот эта керосиновая лампа – достоверное тому свидетельство.

Невыносимый страх охватил писателя. Он отшвырнул странный светильник и бросился прятаться: плюхнулся на кровать и зарылся с головой в подушки…

«Что я натворил?! – бешено колотились мысли в его голове. – Клюнул! Поддался на небывальщину, а меня обманули! Какой-то зловредный дух посмеялся надо мной, подбросил мне лампу, а желания писать у меня так и не появилось! Никаких стоящих идей нет! А за лампу придется расплачиваться… Страшно и думать, что он потребует взамен…»

Туманов, проклиная себя за несусветную глупость, провалялся так до самого вечера, забыл и про недоеденный ужин.

Но когда за окном сгустились сумерки, на его рабочем столе вспыхнул яркий неестественный свет. Писатель недоуменно уставился на него. Вскоре он понял, что это та самая керосиновая лампа. Она непонятным образом оказалась на столе и самостоятельно зажглась.

Странно, но особого страха писатель теперь уже не испытывал. Свет лампы полностью завладел его вниманием и буквально поработил разум Туманова. В полубредовом состоянии Авдей обнаружил, что он уже сидит за столом, а его пальцы лихорадочно стучат по клавиатуре.

До первого луча солнца Туманов не смог остановиться ни на минуту. Он полностью был во власти лампы…

Как только свет архаичного осветительного прибора потух, писатель без сил откинулся на спинку стула. Его руки повисли, как переваренные макаронины. Авдей прикрыл глаза, на его лице возникла безмятежная улыбка. Он наслаждался еще неизведанным восхищением самим собой и осознанием собственной гениальности, дарованной ему свыше. Его распирало от этих новых чувств…