Дмитрий Артюхов – Костомор 5.Пустой Престол (страница 2)

Костомор разжал руки. Порченая вода с плеском упала обратно в русло.

— Не пейте, — бросил он подошедшим охотникам, вытирая ладони о грубую ткань штанов. — Вода мёртвая.

Радим подошёл к ручью, недоверчиво принюхался и отшатнулся, сморщив нос.

— Матерь сыра-земля... Да тут ровно утопленник неделю лежал. Как же так? Ручей-то из самых дальних топей бежит, всегда чистый был.

— Значит, топи больше не чисты, — Костомор выпрямился, глядя вглубь леса. Его лицо посуровело, став похожим на высеченный из светлого камня лик. — Собирайте силки. Охоты не будет. Возвращаемся в острог. Надо предупредить Вождимысла. Лес сходит с ума, и скоро эта гниль доберётся до нашего частокола.

Костомор развернулся в сторону Беловодья, чувствуя, как где-то далеко на востоке, в самой утробе чёрных болот, бьётся глухими толчками огромное, больное сердце нового Хозяина.

ГЛАВА 2. КРОВАВАЯ ТРЕБА

Весть о порченой воде и слепых волках разлетелась по Беловодью быстрее, чем весенний ветер разгоняет дым над кровлями.

Вождимысл слушал рассказ дозорных хмуро, кривя посеченное шрамами лицо. Старый воин не страшился ни княжьего гнева, ни лесных татей, но колдовскую хворь, ползущую из тайги, мечом было не достать.

По приказу бывшего советника ворота заперли на массивные засовы, а на частокол со стороны восточного волока выставили вдвое больше лучников.

Беда пришла на третье утро.

Сырой туман ещё цеплялся за верхушки елей, когда с надвратной башни тревожно и протяжно запел турий рог.

Костомор, ночевавший у жаркого очага, вскочил первым. Он накинул волчью шкуру прямо на холщовую рубаху, подхватил гранёную сулицу и в несколько прыжков взлетел по скрипучим ступеням на надвратный помост. Вождимысл уже стоял там, с натугой опершись на брёвна, и неотрывно смотрел вниз, на лесную опушку.

Из белесой пелены тумана молча выходили люди.

Это была не княжья рать и не лихие тати. Шли те, кто делил тайгу со зверем, кто не знал ни кованого железа, ни печеного хлеба. Вогульские шаманы.

Их было около десятка. Ступали босыми ногами по колючему ледяному крошеву, не чуя холода. На плечах дикарей топорщились шкуры рысей и медведей, а лица скрывались за жуткими масками, резаными из лосиных черепов и украшенными вороньими перьями. Пришлые не несли оружия, чтобы брать острог боем. Они тащили за собой плетёные из ивняка волокуши.

Дух, ударивший от поклажи, заставил дозорных на стене брезгливо сплюнуть и натянуть на носы рукава тулупов. Несло густой, застоялой кровью и вспоротым нутром. На ивовых прутьях горой лежали туши убитых зверей — росомах, волков, матёрых секачей. Все выпотрошены одним грубым ударом каменного ножа.

Но страшнее звериных туш оказалось то, что дикари волокли позади.

Там, стянутые сыромятными ремнями по рукам и ногам, лежали пленники из чужого таёжного племени — двое мужчин и молодая женщина. В их широко распахнутых глазах застыл немой, звериный ужас. Вогулы не пустили им кровь в лесу. Они принесли жертв живыми.

Жуткая процессия остановилась в полёте стрелы от ворот Беловодья.

Вперёд вышел самый рослый шаман. Маска из медвежьего черепа на его лице влажно блестела от свежей крови. Он грузно рухнул на колени прямо в грязный талый снег, воздел узловатые руки к серому небу и издал гортанный, воющий звук. Следом ниц пали и остальные.

На помост рядом с Костомором неслышно поднялась Берегиня. Ясное, молодое лицо знахарки побледнело. Её очищенный дар, чуткий ко всякой боли, отозвался на страх связанных. Тёмная коса легла на грудь, пальцы добела впились в шершавое бревно частокола.

— Чего они хотят? — глухо спросил Вождимысл, не отрывая давящего взгляда от жуткого подношения. — Пришли сдаваться на милость? Или пугают?

— Они пришли молиться, — ровно ответил Костомор. Лицо стража оставалось непроницаемым, но в тёмных глазах уже разгорался недобрый, ледяной блеск.

Шаман в медвежьей маске опустил руки и заговорил. Речь его звучала ломано, изобиловала рычащими лесными словами, но смысл был ясен каждому на стене.

— Хладный Бог! — выкрикнул вогул, глядя прямо на одинокую фигуру Костомора. — Ты порвал глотку Безумному Хозяину! Ты забрал его силу! Тайга плачет без Хозяина. Гнилая Вода поднимается со дна топей, жрёт наши стоянки, жрёт нашего зверя!

Вогул вскочил на ноги, выхватил из-за пояса кривой костяной нож и рывком подтащил к себе одного из связанных. Мужчина глухо замычал сквозь всунутый в зубы деревянный кляп.

— Тайга просит крови! — завопил дикарь в исступлении. — Прими требу, Хладный! Сядь на Пустой Камень! Выпей их жизнь, стань Хозяином, прогони Гнилую Воду!

Лезвие из кости взмыло над горлом жертвы.

— Стоять! — голос Костомора ударил, как хлыст. В нём не было крика, но от этого ледяного покоя жрец замер, так и не опустив нож.

Страж перемахнул через брёвна надвратного помоста и грузно спрыгнул вниз, на подтаявший наст перед воротами. Снег под его сапогами жалобно скрипнул.

Костомор шёл к дикарям не спеша. С каждым его шагом лужи на весенней земле покрывались тонкой, ломкой коркой льда. Исток под его рёбрами распахнул невидимые створки, выпуская наружу дыхание Нави. Воздух вокруг него стремительно выстывал.

Шаманы попятились. Они просили бога, и бог спустился к ним, но от него веяло такой первозданной пустотой, что даже выросшие в лесу дикари вжали головы в плечи.

Костомор остановился в двух шагах от их предводителя.

— Я не ваш бог, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово вбивалось в разум вогула, словно ржавый гвоздь. — Я не пью человеческую кровь. И на гнилой камень в болотах не сяду.

— Тайга умрёт! — в отчаянии прохрипел жрец, потрясая костяным ножом. Из-под медвежьей маски на Костомора смотрели безумные, налитые кровью глаза. — Гнилая Вода уже сидит на Престоле! Если не примешь требу, она сожрёт нас, а потом придёт за тобой и за твоими людьми! Кровь должна пролиться!

Дикарь вновь занёс лезвие над жертвой, решив завершить обряд вопреки воле Хладного.

И не успел.

Костомор даже не шевельнул рукой — лишь мысленно хлестнул невидимой плетью. Мороз ударил по запястью шамана с такой силой, что рука вмиг побелела, покрывшись толстым слоем инея. Костяной нож со звоном выпал из онемевших, скованных пальцев.

Шаман взвыл, баюкая отмороженную конечность.

— Оставьте живых, — жёстко приказал Костомор, кивнув на связанных. — И убирайтесь за волок. Передайте своей Гнилой Воде: если сунется к моему частоколу, я выморожу её болота до самого каменного дна.

Дикари смотрели на него со смесью благоговейного ужаса и лютой ненависти. Тот, кто убил старого бога, отверг их веру. Прервал древний круг жизни и смерти.

Предводитель, с хрипом дыша, сдёрнул с лица медвежью маску. Исполосованный ритуальными шрамами, он сплюнул кровью прямо на замороженный след Костомора.

— Ты отверг требу, пустой сосуд, — прошипел вогул, пятясь в туман. — Значит, Лес возьмёт её сам. Ты захлебнёшься в нашей гнили!

Дикари не стали спорить. Они развернулись и бросились прочь, оставляя у ворот Беловодья волокуши, мёртвое зверьё и обреченных пленников. Туман жадно сомкнулся за их спинами.

Костомор выдохнул густое облако пара, закрывая врата Бездны. Подошёл к поклаже и одним взмахом сулицы перерезал сыромятные ремни на руках и ногах спасенных.

Вождимысл, наблюдавший за всем со стены, хмуро покачал головой.

— Зря ты их не побил, Костомор, — проворчал старый воин. — Дикари обиды не прощают. Теперь на нас ополчится не только неведомая Гнилая Вода, но и все лесные племена.

— Пусть ополчаются, — Костомор поднял взгляд на частокол. Его лицо оставалось суровым и непреклонным. — Я не стану уподобляться Змею, чтобы защитить долину.

Берегиня, стоявшая на помосте, смотрела на воителя, и в её глазах не было ни капли страха. Лишь глубокое, тихое понимание. Костомор сделал единственный верный выбор.

Но в ту же ночь тайга ответила на этот шаг первым страшным ударом.

ГЛАВА 3. ГНЕВ ЧАЩИ

Ночь навалилась на Беловодье грузно, как могильная плита.

Небо затянуло глухой, непроглядной хмарью, не пропустившей ни единого лунного луча. Туман, приползший с восточных болот, густым киселем осел в низине, скрадывая очертания срубов и приглушая звуки. Даже неугомонные горячие ключи, казалось, шипели тише обычного.

В долине никто не спал. Мужики сидели у костров, точа топоры и сулицы. Женщины жались друг к другу в избах, укачивая притихших детей. Проклятие жреца, брошенное у ворот, висело в сыром воздухе невидимой, удушливой петлей.

Костомор стоял на надвратной башне. Бледное лицо стража было обращено к невидимой во мраке стене леса. Он не нуждался в свете факелов, чтобы видеть. Его Исток, чуткий к дыханию смерти, уже уловил перемену. Изнанка тайги пришла в движение. Это походило на глухое, мерное биение огромного больного сердца, отдающееся дрожью в самых подошвах сапог.

— Идут? — хрипло спросил Вождимысл, поднимаясь на помост. Старый воин сжимал в руках увесистую рогатину с широким листовидным наконечником.

— Не люди, — одними губами ответил Костомор. — Хуже.

Земля под острогом внезапно глухо ухнула.

Стук был такой силы, словно глубоко в недрах проснулся исполинский крот и ударил слепой башкой в каменный свод. Частокол, срубленный в три наката, жалобно заскрипел. Дозорные на стенах пошатнулись, хватаясь за оструганные бревна, чтобы не улететь вниз.