Дмитрий Александров – Кэнто (страница 2)

Касуми, взяв квадратный поднос с напитками, направилась к столикам. Простая чёрная блузка, джинсы и коричневый фартук на поясе, перешитые самой девушкой, выглядели будто созданными для неё, подчёркивали природную плавность движений и – в нарушение всех ожиданий – давали достаточно материала для фантазий о её стройном теле. Когда Касуми проходила мимо Кэнто, он ощутил лёгкий запах мандарина от её длинных прямых волос. «Почему северянки так любят мандарины?» – подумал он.

Ямамура проводил официантку жадным взглядом:

– Её цугару8 меня с ума сводит. Акцент. Мурлычет так, что по спине мурашки. Она из Аомори.

– Это лучше, чем кансайский9, – ответил Джек. – Я совсем не могу понимать кансайский.

– Да, брат, ты сечёшь! От всяких «ондорэ» одна тошнота. – Ямамура хлопнул его по спине и показал бармену двумя пальцами на стакан.

Кэнто слышал, что сказал Ямамура, и понял сразу, что тот имел в виду родившегося в Осаке Одзаву. Генри Ямамура был ему неприятен. Крепкий бандит с лысой головой и отсутствующей фалангой на левом мизинце стал появляться в «Идзуми» зимой, когда Кэнто ещё работал в доставке. Ямамура подружился с Джеком и Дзё Уэхарой (тем самым Дзё, что играл когда-то на гитаре в «Сэкаймацу»), а на остальных смотрел свысока. Вот теперь он нарочно высказался насчёт друга Кэнто и смотрел на его реакцию, выставив вперёд широкую нижнюю челюсть со шрамом. Кэнто сглотнул. Он затылком чувствовал этот довольный взгляд и знал, что ничего не сделает. Вернулся Одзава, и Кэнто, окликнув его, потащил друга за дальний столик. Сзади, шумно выдохнув через маленький плоский нос, усмехнулся Ямамура. Хироюки что-то сказал ему, может быть на счёт Касуми, и Кэнто был бы рад узнать, что бармен осадил Ямамуру, но он ничего не расслышал.

– Так вот, – продолжил Кэнто начатый у стойки разговор, – я думаю, что вся Игра может оказаться загадкой, у которой есть решение. А Оши выбирают тех, кто сможет определить победную стратегию или разгадает их систему.

Одзава нахмурился:

– У тебя одна Игра на уме.

– Но всё-таки, что ты думаешь? Может так быть?

– Я ничего не думаю, – Одзава достал сигареты. Кэнто тоже полез за своими. – Есть зажигалка?

– У меня спички. Зажигалка к неудаче.

– Брось! При чём тут зажигалка?

– На пустом месте слухов не рождается. А так говорит уже много людей, – Кэнто протянул другу коробок. Про зажигалку он услышал только однажды. – В общем, система. Я стал записывать партии. Чужие, должно быть, без толку записывать. Могут и обмануть… Рё, мне просто нужно немного опыта и данных. Я докажу, что есть система.

– Если бы ты был профессором математики, я бы поверил, – Одзава затянулся и, откинув голову, с довольным лицом выпустил ароматный дым вверх. – В твой успех, – добавил он.

– Не обязательно быть образованным. Некоторые гении вовсе не учились в школе.

– Например?

– Ну, – Кэнто замялся, так как не знал точных примеров. – Эйнштейн.

– Кэн, может, попросишься обратно? Шеф знает, что ты тогда проигрался, а значит, машину разбил не по своей вине. То есть как, – поправился он, – по своей, но неизбежной. Сейчас вместо тебя молодой парень, и вот он дурак сам по себе, безо всякой Игры.

Кэнто покачал головой и откинулся на спинку стула, отдаляясь от Одзавы и стола и как бы показывая этим свою независимость:

– Я не вернусь. Даже если нет никакой системы, я буду рисковать и либо погибну, либо разбогатею. Стареть и терять эти годы в той жизни, которая у меня есть, я не хочу.

В зале послышался женский смех. Одзава тотчас обернулся:

– Вот они! С тобой чуть не пропустил. Пойдём, познакомлю! В салатовом – подруга Акиры. Помнишь Акиру? Который бензин поджигал, чтобы накачать колесо, и спалил его.

Акира был весёлым парнем. И Одзава. Все они сегодня хорошие весёлые парни.

3

Кэнто проснулся от кошмара: за ним гналась одноногая старуха. У неё были длинные белые волосы, с которых во все стороны сыпался мусор. Она то прыгала, то летела, плеская в Кэнто кипятком из большого ковша. Кэнто бежал изо всех сил, но старуха не отставала. Кипяток не кончался и не мог кончиться, так как его производил сам ковш – во сне это было очевидной истиной. Проснувшись, Кэнто долго не мог придти в себя и, перевернувшись на живот, ощупывал вспотевшую спину. Ожогов не было – только две длинные царапины. «Это ещё откуда?» – подумал Кэнто, садясь на измятом футоне и хмурясь от накатившей головной боли.

В комнате было светло. Аккуратно сложенный, но не убранный футон Нацуки странным холмом возвышался справа от него. Кэнто встал, снова потрогал царапины, прошёл на кухню. Всё было вымыто, вычищено, расставлено по своим местам. Переступая с ноги на ногу на холодном полу, Кэнто полез за аспирином, но нашёл только пустую пачку. Он снова поморщился, налил из крана воды в стакан, выпил её большими глотками. У воды был сильный железистый привкус, отчего она напоминала кровь. Кэнто налил ещё стакан. «Надо было слить воду. Сначала грязная идёт, а этот уже нормальный».

Вкус воды не изменился.

«Хорошо, – подумал Кэнто, – давай вспомним, что было вчера. Сидели в баре с Одзавой. Потом пришли девчонки. Мы выпили, ещё выпили… После начался спор о машинах, в котором я был прав. Удачный спор, хотя Одзаву жаль. Потом… Что было потом?» Как Кэнто Хасэгава ни старался, он не мог вспомнить ни единой детали, ни единой зацепки, которая вытащила бы за собой прочие воспоминания. Он вытянул руку, чтобы посмотреть время и завести часы, но часов не было. Не было их и в комнате. «Видно, я сильно накидался и где-то отрубился. А часы кто-нибудь… Стоп!» Кэнто бросился к куртке, нащупал бумажник и облегчённо выдохнул. В другом кармане, рядом с пустым коробком, нашлись часы. Стрелки стояли: завод кончился на половине первого. «Должно быть, уже третий час, – подумал Кэнто, выглядывая в окно. – Нацуки сегодня на ферме. Вернусь после неё. Да, так будет лучше».

Кэнто чувствовал себя неловко, когда Нацуки возвращалась с работы и заставала его дома. Он не завидовал тем, кто работал – это была чистая правда. Считал, что риск лучше той жизни, которую они вели. Но перед Нацуки ему было неловко. Эта неловкость сидела внутри Кэнто, как забившийся в щель скорпион. Ему нужны были недостатки и ошибки Нацуки, чтобы успокоить этого скорпиона. Кэнто видел в глазах и поведении Нацуки один только упрёк. Сегодня, проснувшись посреди идеальной чистоты, он и эту чистоту принял за упрёк: «Ты неудачник, Кэнто, а я успеваю быть хорошей хозяйкой, зарабатываю, и моя мама…»

Деньги.

Потеряв работу, Кэнто старался не тратить своих денег, то есть тех сбережений, о размере которых Нацуки не знала точно – знала лишь, что они у Кэнто есть. Она ни разу не заводила разговора о деньгах. Мать присылала ей каждый месяц небольшую сумму; каждый месяц Нацуки благодарила её и вежливо просила не помогать больше, но фразы были построены таким образом, что всякому было понятно: в словах только вежливость – деньги нужны.

Счёт Кэнто таял быстрее, чем он предполагал, и посиделки в «Идзуми» тому способствовали. Сегодня он посетит банк и снимет ещё немного. Это не играет роли. Он скоро станет богат.

«Посмотрим, кто неудачник».

Умывшись, Кэнто оделся и вышел на улицу.

Кэнто и Нацуки Хасэгава снимали квартиру на первом этаже длинного двухэтажного дома на окраине Мито. На первом этаже каждая квартира имела свой выход на улицу, а жильцы второго этажа проходили по общему балкону и спускались с торца здания по металлической лестнице. Второй этаж сейчас пустовал. Пользуясь этим, хозяин затеял ремонт крыши, который тянулся с августа.

Серое здание за своей спиной Кэнто воспринимал, как временное жилище: он не хотел считать его домом в том смысле, какой вкладывают люди в слово «дом». «Однажды у меня будет собственный иккодатэ10. Два этажа, гараж внизу, белые стены, красная крыша», – говорил себе Кэнто, и это помогало ему спокойно относиться к неудобствам их скромной жизни в квартирке с одной маленькой комнатой, обустроенной Нацуки как васицу11. Они прожили здесь пять лет. Сначала поселились наверху (это было дешевле, а Кэнто отчаянно копил деньги), но хозяину не хватало жильцов, и он снизил аренду. Нацуки уговорила Кэнто перебраться на первый этаж. Он был против: можно было остаться на месте и платить ещё меньше. Позже Кэнто полюбил первый этаж, который давал ощущение собственного дома. Он открывал дверь и выходил на улицу, представляя, что не существует девяти дверей слева от него. Кэнто наслаждался этим чувством: выходить из своей двери своего дома, оглядывать окрестности, затем неторопливо идти по улице к перекрёстку – ощущение, что ты герой американского кинофильма. Ещё лучше было бы надевать шлем и садиться на мотоцикл. Но мотоцикл пришлось продать. Не беда. Он купит новый. Он совершенно в этом уверен.

Ноябрь в Ибараки – время момидзигари12. Деревья стояли в парадных ярких одеждах; люди семьями отправлялись в Ханануки, к водопадам Фукурода, посещали храмы. Кэнто не видел в красках осени чего-то особенного. Цветение сакуры и снег он находил красивыми и действительно мог почувствовать среди них волнение (особенно когда рядом с ним стояла девушка), но осень была для него только одним из сезонов, а коё13 – одним из состояний листвы. «Листья – это не цветы», – вспоминал Кэнто строчку из книги, которую он так и не дочитал, единственной книги, которую Кэнто купил сам.