Дмитрий Агалаков – Белоснежка и медведь-убийца (страница 14)

– Мне кажется, он что-то знает.

– Почему тогда он не поделился этой правдой со своими выпивохами, а? – спросил Позолотов. – Да они должны были друг другу все рассказать за пузырями-то. Даже лишнего. Не верю в секреты этого вашего Никитича! Впрочем, скоро мы все узнаем. Жду вас, детки мои!

В три часа дня Юля и Кирилл отыскали в окрестностях кафе «Радуга» короткую улицу Смолянскую, а на ней и обветшалый хрущевский дом «56», один в ряду себе подобных.

– Квартира четыре – это первый подъезд, – определил Кирилл. – Второй этаж.

Тут был домофон. Юля нажала на кнопку вызова, и скоро хриплый голос в старом динамике произнес: «Слушаю?»

Дверь подъезда отворилось, они поднялись на второй этаж. Вот и квартира четыре. Им открыл уже знакомый пожилой дядечка. Никитич. Только теперь он был в трико и старом свитере.

– С подарком? – спросил он.

– С конвертом, – кивнула Юля.

– Входите.

Они вошли в прокуренную до тошноты квартирку старого одинокого человека.

– Как вас зовут? – спросила гостья.

– Иван Никитьевич Мальцев.

– Только вначале информацию, Иван Никитьевич, а потом сюрприз. – Они разулись и прошли в залу, где на протертом ковре стояли старые кресла и журнальный столик, а у стены – старый тертый-перетертый диван. – И чтобы она была достоверна.

– Вот что, товарищи газетчики, – заметил хозяин. – Я вам расскажу то, что знаю. Но я не обещаю вам, что эта информация будет самой обычной. Совсем нет! Садитесь, куда хотите, – он указал им на диван и на одно из кресел, а сам сел в другое.

Юля решала, куда бы ей присесть. На журнальном столике лежала прожженная в двух местах газета, пачка дешевых сигарет и зажигалка. Хозяин вытащил из пачки сигарету, закурил, бросил зажигалку на прожженную газету. Усмехнулся:

– Так что давайте вначале ваш гонорар, а потом уже я буду рассказывать.

Юля встретила взгляд Кирилла, и тот пожал плечами, мол: решай сама. Прошел и сел на диван.

– Ладно, – кивнула Юля.

Она достала из сумочки конверт, протянула хозяину дома и села в другое кресло. Тот с нескрываемым любопытством развел края конверта и заглянул внутрь.

– Штука? Маловато, конечно. На трехзвездочный коньячок, – усмехнулся он. – Ну да ладно. Пойдет.

Юля достала из той же сумочки диктофон и положила его на столик перед хозяином дома.

– Мы вас внимательно слушаем, Иван Никитьевич.

Тот глубоко затянулся. Курил он дешевые сигареты, и Юля приготовилась терпеть.

– Я знаю то, чего другие не знают, – сказал он. – Я знал Калявина в этой компании лучше других. И уже давно. Он был молчуном. Когда я его встретил, то понял, что друзей у него нет. Иногда только говорил, что провел бурную, знаете, жизнь. Он сначала по комсомолу был в Политехе, потом в райком попал, опосля уже по партийной линии пошел, так он мне говорил…

Юля поморщилась, ей, юному поколению, требовались пояснения. На помощь пришел Кирилл:

– Раньше было так, Юля: самых активных студентов выдвигали в профком или комитет комсомола. А самых-самых активных приглашали потом в райкомы, горкомы и обкомы комсомола. Многие соглашались. А из тех уже, кто бы самым перспективным, отбирали в райкомы, горкомы и обкомы партии. Они ни во что не верили, разумеется, ни в какой коммунизм, вешали лапшу на уши и жили припеваючи, комсомольцы особенно. По заграницам катались, фарцовкой занимались. Короче, еще теми были прохвостами.

– Так он был карьеристом, этот Калявин? – поняла Юля.

– Возможно, – кивнул Мальцев. – А потом перестройка. А Калявин в Политехе нефтяной факультет закончил. Его устроили на какую-то хорошую должность. В фирму. Выезжал по нефтянке, по месторождениям, с инспекциями, по буровым. – Никитич говорил отрывисто, покуривая, кивая самому себе. – Иногда его прорывало и он признавался, что частенько прежде охотился, то тут, то там… Ну так это и понятно, чего там еще делать, в лесах и полях да болотах-то, в свободное время? Говорил, что бил метко – Хозяин дома взглянул на Юлю. – Особенно предпочитал медвежью охоту…

– Очень интересно, – кивнула Юля, морщась от спертого воздуха в комнате и сигаретного дыма. – А форточку можно открыть?

– Пусть ваш кавалер откроет, – кивнул на окно Никитич.

Кирилл быстро поднялся, подошел к окну, открыл форточку и вернулся на место.

– Говорил, как нужно по правилам охотиться, – продолжал хозяин дома. – Как идти по следу за медведем. День, два, три. Как не дать медведю оказаться у себя за спиной. А еще, например, говорил: если ты убил медведицу, то должен выследить и убить ее медвежат. Не оставлять их шататься по лесу и умирать голодной смертью или дать им вырасти убийцами, а то и людоедами.

Рассказ Ивана Никитьевича Мальцева был обрывочен, но интересен, фигура Калявина прорисовывалась все точнее: старый партиец, выпивоха Калявин был замкнут, по большей части молчалив, почти ничего не говорил о своей прошлой жизни. Была жена, ушла. Где-то есть дочь, с которой он не виделся годами. О друзьях – ни слова. Точно и не было их у него никогда. Как такое могло быть? Неизвестно.

– Но что-то он скрывал, это было ясно, какой-то секрет. – Иван Никитич Мальцев задумался. – Ты диктофон-то выключи, девочка, – вдруг сказал он.

– Как же так?

– А так же. Или еще десятку прикладывай к этой штуке. Федя меня простит, я так думаю. Ну а нет – просто поймет. Как почивший пенсионер еще покуда живого пенсионера.

Юля потянулась и выключила диктофон.

– Второго нет? – спросил хозяин дома.

– Нет, честное слово, – ответила Юля, а сама подумала: «Жаль, что нет!»

– Хорошо. Так вот, его словно мучило что-то. Так порой камень лежит на душе и мешает вздохнуть свободно. Мы как-то на рыбалку махнули, с ночевкой, лет десять назад. Спали в одной палатке. Так я ночью просыпаюсь от крика. И от такого мучительного, точно жилы из кого тянут. А это он кричит – Федька. Я ему: ты чо? Ты чо? Трясу его. А он ревет и ревет. Потом как схватит меня за руку, едва пальцы не сломал. Вовремя проснулся. Я ему и говорю: «Ты, Федька, во сне и убить можешь». – «Не мели чушь! – ответил он. – Со всяким бывает. Кошмар у меня был…» – «А что за кошмар-то?» – спрашиваю я… Хе-хе! – мрачно усмехнулся Иван Никитович и, качая головой, раздавил окурок в пепельнице. – «Медведь за мной по пятам идет, вот какой кошмар, – ответил он мне. – Я ж охотник, много кого пугал и пугался, бывало». Я еще тогда подумал: странно! Охотники и помирают охотниками. Как и рыбаки рыбаками. Это ж страсть! А этот бросил свое дело-то. Я спросил его: почему? Федька ответил: надоело, мол, зверушек губить. «Зеленым» я стал, рассмеялся тогда он. Ну, мол, в партию зеленых записался.

– Я поняла, – кивнула Юля. – И вы ему поверили?

– А чего ж ему не поверить-то? – ответил вопросом на вопрос Никитич. – Кто бы его услышал тогда в палатке, кому бы он руку стал ломать, всякий бы поверил. Было у него что-то прежде.

– Но что? – требовательно вопросила Юля.

– А вот этого я вам не скажу, барышня. – Хозяин потянулся за новой сигаретой и закурил. – Тут он – молчок. Но догадаться-то можно. Что-то, видно, приключилось с ним на охоте. Еще до нашего знакомства. Потому что с винтовкой, с ружьем, в смысле, я его только на старой фотке видел, и то случайно. Он пару своих ружей в шкафу прятал, это я знаю точно.

– Это все, Иван Никитич? – с дивана спросил Кирилл Белозерский. – За это вы просили еще десятку?

– Не-е, – протянул тот. – Самое-то интересное впереди. То, что за неделю до его смерти случилось…

– Продолжайте, – кивнула Юля. – Мы вас внимательно слушаем, Иван Никитьевич.

– Продолжаю, девушка. Федя жил в такой же хрущобе, как и моя. Только на первом этаже. И вот ночью, около полуночи, у него снова кошмар. Это он мне рассказывал. Кто-то стучит под его окном палкой: тук, тук. И неровно. То стук умолкает, а то вновь становится слышнее. Отрывает Федька голову от подушки и смотрит в окно. А там – здоровое темное пятно. У самого стекла. И решеток. У него ж решетки были, что б не залез никто. Федька поначалу не понял, что это такое, газета, может быть, прилипла, решил он, или еще что; все присматривался, а потом и дышать перестал… когда это пятно пошевелилось. Это была медвежья голова – и она заглядывала в его комнату!

Кирилл даже подался вперед, Юля и сама дышать перестала.

– Сочиняете? – прошептала она.

– Нет! Говорю, как есть! Как он мне рассказал! Верил бы в Бога – перекрестился! Памятью жены покойной клянусь! Вот и я ему, зная, какие Федьке кошмары-то снятся, говорю: «Да приснилось тебе!» А он: нет! Так было. Вжался Федька в стену, а медведь лапу поднимает и прижимает ее к решетке и морду между прутьев просовывает. Рвется к нему, стало быть. Федька сполз с постели – и к шкафу. Винторез-то у него заряженный был. Это после того, как у них одну квартиру обчистили. У них весь дом новые замки поставил. А когда винтовку на изготовку взял, глядь на окно, а там уже никого нет. Точно почуял медведь, увидел! Ночь и луна! Всё.

– Но ведь такое могло присниться, правда? – предположил Следопыт.

– Могло, – согласился Никитич. – Если бы этого медведя весь мир по Интернету уже не видел в нашем городишке и если бы его, Федьку, этот медведь три дня назад не задрал рядом с домом. На этой вот улице. То и впрямь я бы сказал: приснилось! Да только не теперь. И еще…

– Да? – напряглась Юля.