Дмитрий Абрамов – Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле (страница 7)

После поражения на Угре, Болотников пришёл в Алексин, где пополнил и реорганизовал войска. Следом он двинулся к восставшей Калуге. Отряд калужан также присоединился к Болотникову. Пашков после поражения на Пахре отступил в Каширу и двинулся в сторону Коломны. Здесь к нему в помощь пришло конное дворянское ополчение рязанцев под руководством воевод Прокопия Ляпунова и Григория Сунбулова. Осада Коломны – крупнейшей крепости на Оке была непродолжительной. В начале 20-х чисел октября Коломна открыла ворота повстанцам.

Василий Шуйский в спешке перебросил часть сил на Коломенское направление. Они соединились с войсками Скопина-Шуйского в Домодедовской волости. Повстанческое войско встретило московские полки 25 октября на Коломенской дороге в 50 верстах от Москвы у села Троицко-Лобаново. Здесь развернулось одно из самых кровопролитных сражений Гражданской войны. В ходе сражения московские войска были разбиты. На поле боя легло около 7 тысяч убитых и тяжелораненых. Остатки правительственных войск и воеводы бежали в панике к Москве и к Ярославлю. Около 9 тысяч служилых людей из войска Шуйского попали в плен. Они были биты кнутом, ограблены и распущены по домам.

Уже 28 октября Пашков и Ляпунов заняли село Коломенское в ближайшем Подмосковье. Через день к Коломенскому и к селу Котлы стали подходить отряды Болотникова. Оба повстанческих войска соединились. Их численность теперь достигала 30 тысяч воинов.

Однако Болотников по совету Беззубцева прикрыл тылы своего войска. Из Калуги он послал на запад – на Можайск и Волоколамск атамана Солому Казака с отрядом в несколько тысяч казаков и служилых людей. Истома Пашков и Прокопий Ляпунов также не теряли времени даром. Москва была совсем, совсем рядом! Скоро со стен Земляного города москвичи увидели людей Пашкова и Ляпунова. Их передовой отряд занял позицию в деревне Заборье поблизости от Серпуховских ворот Скородома.

Положение Василия Шуйского в Москве стало критическим. Но и повстанческим войскам не хватало достаточно сил, чтобы полностью окружить и осадить Москву. Взятие столицы зависело от решительности, таланта воевод и предводителей повстанческого войска.

В этих условиях поддержка церковной иерархии имела для Шуйского исключительное значение. Патриарх Гермоген полностью поддерживал нового царя. Повстанцев он предавал анафеме, обличал в своих проповедях, и в письмах своих убиенного царя, называл «вором» и «расстригой». А ведь святейший предстоятель Церкви ни разу не видел государя Димитрия! Духовенство всё более и более склонялось к прославлению нового святого – царевича Димитрия, ссылаясь на чудеса, происходившие у его гроба. Но, каким образом возможно было доказать, что бывший во гробе убиенный отрок с которым связывали чудесные исцеления, действительно являлся убиенным царевичем? Инокиня Марфа ни слова не произнесла, когда увидела открытые мощи, привезённые из Углича!

Большое впечатление на простой народ произвели торжественные похороны Бориса Годунова, его жены и сына. Прах их был поднят из могил в ограде Варсонофьева монастыря, уложен в новые гробы. Бояре и монахини на руках с молитвами пронесли их по улицам столицы до Сретенских ворот, ведущих в Суздаль. Царевна Ксения (инокиня Ольга) следовала за гробами со слезами на глазах.

Слуги, холопы и соглядатаи Шуйских распускали слухи, что «воры», осадившие Москву, намереваются истребить («потребить») всё население столицы. С их слов вожди мятежников призывали своих сподвижников: «Идем вси и приимем Москву и потребим живущих в ней и обладаем ею, и разделим домы вельмож и сильных, и благородные жены их и дщери приимем в жены собе!». Однако, по словам иностранца Исаака Массы, находившегося в те дни Москве, многие москвичи верили, что Димитрий жив, но, тем не менее, по настоянию властей «московиты во второй раз присягнули царю Василию в том, что будут стоять за него и сражаться за своих жён и детей, ибо хорошо знали, что мятежники…говорили, (что) они, все (москвичи) повинны в убиении Димитрия»[11]. И действительно, население столицы, насмотревшись на дворцовые перевороты и разворачивающееся кровопролитие, реально боялось ухудшения своего положения и грабежей.

Новоиспечённого царя всё ещё поддерживало население крупнейших городов и служилые люди Смоленска, Великого Новгорода, Ярославля, Нижнего Новгорода. Шуйский учинил перепись всем москвичам старше шестнадцати лет и не побоялся вооружить их. В их лице власть получила не менее десяти тысяч боеспособных воинов. Это было московское ополчение, готовое оборонять свой город от незнакомых и ментально чужих им южан. Вооружённые пищалями, саблями, рогатинами, бердышами, москвичи были расписаны по осадным местам, заставам и готовились вступить в схватку с осаждавшими. Ими руководили торговые верхи – «лучшие люди», стоявшие во главе посадских общин. Они боялись разгрома московского войска и неотвратимого, как следствие, грабежа, и уже потому готовы были помочь Шуйскому. Его не любили, но при угрозе захвата Москвы пришлыми южанами и казаками из двух зол выбирали меньшее.

Пожалуй, именно тогда впервые и сказался субэтнический[12], а потом и этнический фактор разгоравшейся Смуты. Как для дворян и детей боярских Рязанской и Елецкой земли, так и для донских, волжских, терских казаков, а тем более для русских южан – служилых людей Северщины и Черниговщины великороссы-москвичи являлись непонятными им, заносчивыми, экспансивными «москалями». И всё же суперэтническое[13] единство русских, сохраняемое в душе и в подсознании очень многих представителей простонародья, не иссякло полностью. Между повстанцами и москвичами начались переговоры. Московский посад выбрал из своей среды послов, которые явились в Коломенское 13 ноября.

В Коломенском на площади перед шатровым собором Вознесения Господня и на спуске к берегу реки собралось не менее трёх тысяч вооружённого люда. Тут и дворяне, и дети боярские, и боевые холопы, и стрельцы. Многие «верхи» – в сёдлах. Народ шумит, спорит. Люди собрались в круг близ стен собора. А в центре круга десятка полтора москвичей – посылов от Московского посада. Они стоят в длиннополых овчинных тулупах и шубах. Шапки сняты, крестятся на главу и Крест храма. Повстанцы и москвичи с любопытством рассматривают друг друга. Только во взглядах москвичей таятся опасливость и осторожность, а повстанцы смотрят на послов с некоторым вызовом и укором. Ляпунов и Сумбулов в кольчугах и накинутых поверх них короткополых овчинах негромко расспрашивают москвичей. Их окружают доспешные рязанцы. Правее их казаки с Беззубцевым и Юрловым. Левее, ближе к речному спуску – каширские, калужские и серпуховские служилые люди. Здесь же в окружении северских служилых людей Болотников. А почти у стен храма и на каменных крыльцах – Истома Пашков со своими епифанцами

– Или Шуйской – законный государь ести, что люди московския ему служити учали? – громко спрашивает Ляпунов.

– Законный, не законный, а татьбе и воровству не попущает, – отвечает седовласый бородатый московский купец.

– Яко прийдет законный государь Димитрий, ужо-т будеть вам – москалям, что верным воеводам и войску его противустоите! – с укором глаголет Беззубцев.

– Что ж по сю пору не явил ся зде средь воинства вашего? – спрашивает один из посадских в добротном овчинном тулупе.

– Бережёт ся государь наш Димитрий от ворогов тайных своих. Заговора остерегается! – громко и с вызовом отвечают ему донские атаманы.

– Отчего ж не показал ся еси, как прошлый год? Какого ж рожна беречися, коли Москва и стол царский – вот оне?! – пытают и вызнают москвичи, с хитрицой поглядывая на повстанцев.

Выйдя вперёд из среды окружавших его северцев, Болотников убедительно для всех восклицает:

– Сам аз не единожды видал и собеседовал с государем Димитрием во граде ляшском – в Самборе! Доподлинный государь наш есть Димитрий. Толико в монашеской сряде, и в латынском монастыре скрывает ся!

– Нет, тот должно быть другой! Государю Димитрию бысть убиту от Шуйских! Сами зрели убиенных – царя и Федьку Басманова – слугу его верного на Лобном месте, – отвечают ему московские посадские люди.

– Хто ж тогда у Самборе ся сокрывает? Сей с кем яз беседовал, добре про все московские дела ведает, многих вятших государевых мужей знает и на оных посылы деет, – с жаром доказывает Болотников.

– Слух есть то – не государь, а беглый дворянин московской Мишка Молчанов. Похож, стервец на государя Димитрия статью и голосом, но не ликом, хоть и бородавка у оного у носа. Но на Москве у государя ещё три двойника были! – отвечает седовласый московский купец.

– И кто ж таковы? – с интересом вопрошают Истома Пашков и его сподвижники.

– То сын боярский Барковский Ивашка и племянник князя Мосальского Стёпка. Толико бородавки аль бо родинки у переносья под десным оком не было у сих. Вот и бают, что убит был Ивашка Барковский. Но Ивашка тот жив и давно на Дон утёк, – поясняет седовласый купец.

А хто ж третий? – с интересом и хитрецой в глазах задаёт вопрос Беззубцев. При этих словах путивльского воеводы Юрлов поправил повязку на лице и отступил в задние ряды воинов.

– А третий – отвечает дородный посадский, – он – самый ближний к государю и ликом с ним схожий, и с бородавкой у переносья… То – расстрига Юшка Отрепьев! Сам оного не единожды лицезрел, – отвечает купец.