Дмитрий Абрамов – Новый Рим и славяне. Византийские мотивы славянства и Руси (страница 6)
– Чем же сильны и как вооружены славяне и анты? – поинтересовался Прокопий.
– Только славянская знать имеет мечи, коней и какие-то доспехи. Но большинство простых воинов вооружено лишь двумя короткими копьями – киями или сулицами, пригодными для рукопашной схватки и для метания. Есть у славян и луки со стрелами, наконечники которых они отравляют ядом, есть и секиры. Большинство же воинов сражается без доспехов, которые мешают стремительно нападать на врага и передвигаться на ратном поле. При своём высоком росте, сильных мускулах и природной выносливости славяне и анты достигают победы за счёт ловкости и умения драться, увёртываясь от ударов противника. Далеко не все воины идут в сражение с небольшим щитом, многие не надевают перед схваткой даже хитона или плаща. Другие, надев и подвязав только кожаные штаны, прикрывающие срамные места, вступают в схватку с врагами, – рассказывал Хилвудий.
Свидетельства эти казались почти неправдоподобны и даже забавны Прокопию. Однако он верил стратигу и всё более и более удивлялся.
Они попросили евнуха принести им ещё выпить, и тот принёс вино цвета янтаря, которое оказалось крепче и слаще первого. Когда Хилвудий и Прокопий разливали его по кубкам, оно слегка пенилось, и со дна поднимались тонкие струйки мелких пузырьков. Они ещё раз выпили. На вопрос Прокопия о достоинствах вина Хилвудий улыбнулся и ответил, что оно напоминает ему славянский «мёдос» (мёд). Захмелев ещё сильнее и понимая, что его друг знает многое тайного из жизни двора, Хилвудий решился попросить Прокопия рассказать о базилисе, пытаясь услышать хоть что-то и о своей возлюбленной. Учёный муж, как догадывался Хилвудий, не любил императорскую чету, а особенно базилису. И стратиг не ошибся, ибо подвыпивший Прокопий быстро согласился и заговорил шёпотом:
– Феодора родилась в многодетной семье хозяина небольшого постоялого двора где-то в Иллирии. Семья жила бедно и впроголодь. Ещё будучи подростком, она решила сама зарабатывать деньги. Она не могла сходиться с мужчинами и отдаваться им, как женщина; но за деньги проституировала себя, как это делают мужчины, с людьми, одержимыми дьявольскими страстями, между прочим, и с рабами, которые, провожая своих господ в театры, между делом, имея свободное время, занимались такими гнусными делами.
– Неужели об этом не знал её отец и старшие сородичи? – с удивлением спросил Хилвудий.
– Видимо, они закрывали на то глаза, ибо она иногда приносила им деньги. Долгое время жила она в этом блуде, предавая своё тело противоестественному пороку. Как только она стала взрослой и цветущей видом, тотчас пристроилась при сцене и стала просто блудницей… Она не умела ни играть на флейте, ни на струнных инструментах (сопровождая их пением), тем более не отличалась в танцах. Но умела она только первому встречному продавать свою юность и красоту, служа ему всеми частями своего тела. Затем она стала выступать с мимами во всех театральных представлениях, принимая участие с ними во всех постановках, там, где требовалась её помощь, чтобы вызвать смех шутовскими выходками. Она была исключительно изящна и остроумна, поэтому, когда играла на сцене, тотчас обращала на себя всеобщее внимание. Эта женщина не стыдилась ничего, и никто не видал её чем бы то ни было смущённой. Но она без малейшего колебания проявляла себя в самых бесстыдных действиях; когда её хлестали или били по щекам, она способна была, вызывая громкий смех, остроумно шутить. Скинув с себя одежды, она показывала зрителям голыми и задние, и передние части, что даже для мужей полагается быть невидимым и закрытым. По отношению к своим любовникам она, возбуждая их своими развратными шутками и при помощи различных ухищрений отдаваясь им всё новыми и новыми способами, умела навсегда привязать к себе души этих распущенных людей. Она не считала нужным ожидать, чтобы к ней обращались со словами соблазна, но, наоборот, сама вызывающим остроумием и нетерпеливым движением бёдер соблазняла всех встречных, особенно безусых мальчиков, – с горящим взором и, побледнев челом, продолжал рассказывать Прокопий.
В его словах явно звучали нотки ревности и страсти.
– Не было никого, кто бы меньше её проявлял слабость и чувство пресыщения от всякого рода подобных наслаждений. Часто, приглашённая на обед, даваемый в складчину, или на пикник, где было десять, а то и больше юношей, отличающихся большой физической силой и выносливых в делах распутства, она в течение всей ночи отдавалась всем сотрапезникам; когда они, ослабев, уже все отказывались от этих дел, она шла к их слугам – а их бывало человек тридцать, – «спаривалась» с каждым из них, но даже и при этом она не получала пресыщения от разврата. Приглашённая в дом кого-либо из знатнейших лиц, когда, говорят, во время попойки все собутыльники разглядывали её со всех сторон, она садилась на переднюю часть ложа и не считала для себя стыдом, подняв спускающиеся до ног одежды, бесстыдно показывать всякое неприличие. Она часто бывала беременной, но при помощи различных средств многократно умела вытравить плод, – цедил хмельные слова Прокопий.
Холодный пот тонкими капельками проступал на челе Хилвудия. Он утёр его, сделал несколько больших и тяжёлых глотков вина, а затем весь превратился в слух. Прокопий выпил вслед за стратигом, словно не замечая того, что творилось с собеседником, и, будучи в хмельном азарте, продолжил рассказ:
– Часто в театре на виду всего народа Феодора скидывала платье и оставалась нагой среди всего собрания, повязав свои половые органы и низ живота маленькой повязкой не потому, чтобы стыдилась показывать народу, но потому, что никому не позволялось здесь выступать совершенно обнажённым, не имея повязок на половых органах. В таком виде, медленно сгибаясь назад, она ложилась на землю лицом к верху. И она поднималась после этого не только не покрытая краской стыда, но даже ожидая похвал и прославления за такое зрелище. Она была не только сама бесстыдной, но и гениальной учительницей всякого бесстыдства…
Здесь голос Прокопия сорвался. Хилвудий посмотрел на собеседника и понял, что тот давно неравнодушен к Феодоре. Он не спросил у своего учёного друга, спал ли тот с ней когда-нибудь, но понял, что сейчас не это важно и что Прокопий не может простить ей чистых и страстных чувств, пережитых им в молодости, и, вероятно, какого-то оскорбления. Тем временем рассказчик собрался с мыслями, сморщил свой высокий лоб и пьяными устами продолжал вещать Хилвудию:
– Порой, скинув одежды, Феодора стояла посреди сцены с мимами; бесстыдно выгибаясь и опять поднимаясь. Она с гордостью показывала арену своего обычного искусства перед теми, которые уже не раз испробовали её, и теми, которые ещё к ней не приближались. С таким же безграничным цинизмом и наглостью относилась она к своему телу, что свой стыд считала не там, где он по законам природы находится у других женщин, а у неё на лице. А тех же, которые сходились с ней, тотчас можно было со всей ясностью заключить, что общение с ней у них происходит не по законам природы. Поэтому более приличные люди, встречаясь с нею на площади, уклонялись и поспешно отходили от неё, чтобы, коснувшись одежд этой женщины, не заразиться такой грязью и нечистью. Так суждено было родиться и воспитаться этой женщине и стать прославленной среди многих городских блудниц и в глазах всех людей.
– Ну а когда же она стала той, кто она сейчас? – спросил, трезвея и приходя в себя, Хилвудий.
– Вскоре. В неё безумно влюбился Юстиниан и сначала сошёлся с ней как с любовницей. Феодоре удалось тогда тотчас же получить огромное влияние и приобрести огромное состояние. Для этого человека было самым большим удовольствием, что обычно случается с безумно влюблёнными, оказывать своей любовнице всевозможные милости и осыпать всякими богатствами. Пока жива была императрица (жена дяди-императора Юстина. –