Дмитрий Абрамов – Новый Рим и славяне. Византийские мотивы славянства и Руси (страница 2)

У Большого дворца по приказу Велисария всадники сошли с усталых коней и стали ослаблять седельные подпруги. Дорифор полководца отдал приказ не рассёдлывать лошадей, и анты повели их в поводу за собой. Греческие стратиоты с интересом рассматривали недавно вошедшие в обиход у варваров стремена, свисавшие ниже сёдел. Стременем славяне и анты научились пользоваться у гуннов. Греки тогда только начинали знакомиться с этой новинкой. Видно было, что все подходы к Большому дворцу тщательно охранялись, у всех углов и входов дворцовых построек стояла многочисленная стража в полном вооружении и доспехах. Обстановка вокруг дворца напоминала военный лагерь. Горели костры, стратиоты варили немудрёную воинскую пищу и грелись. Отдельными группами располагались германские наёмники – готы и герулы. Антам отдали для постоя сводчатую дворцовую постройку, похожую на склад продовольствия, и велели выставить усиленную охрану.[5][6]

Тем временем полководец и его окружение направились в Палатий, где собрался императорский совет. По анфиладе длинных лестниц, галерей и залов Велисарий в сопровождении Хилвудия, трёх дорифоров и нескольких таксиархов двинулся туда, где базилевс собирался обсудить ситуацию с приближёнными. Следуя за Велисарием, стратиг по пути пытался плащом смахнуть дорожную грязь, облепившую его поножи и шерстяные браки (штаны), но это с трудом удалось ему. Сердце его билось тревожно, но совсем не потому, что вскоре он будет лицезреть самого базилевса. Он горел ожиданием увидеть ту, которую давно желал, вожделел всем сердцем и душой. Наконец военачальники вступили в большой зал-периптер с колоннадой вдоль стен. Полуденный свет проливался в помещение с высоты шести локтей и рассеивался сквозь узкие и высокие окна. К тому же множество горящих факелов и светильников, уже не курящихся, а чадящих благовониями, позволяли всё хорошо рассмотреть. Струи горьковато-сладкого дыма поднимались вверх к сводам, переливаясь в бликах дневного света, изливаемого окнами. Колонны и стены зала были облицованы, а полы выстелены плитами белого, розового, серого и зеленоватого мрамора, сверкавшего искрами кристаллов в свете огней. Широкая и мягкая ковровая дорожка на мраморном полу из шерсти цвета индиго заглушала шаги. Свод помещения тускло отсвечивал мозаиками, игравшими в бликах огней. В зале было собрано не более трёх десятков человек. И было видно по одеяниям, что всё это известнейшие и богатейшие люди империи. Все были взволнованы и говорили довольно громко. Хилвудий даже не сразу узнал базилевса среди присутствующих, ибо тот был так подавлен и озабочен, что не выделялся из среды своих приближённых. Только венец на челе и свидетельствовал о его особе. Юстиниан как-то постарел и даже сгорбился от непосильной ноши, свалившейся на него.[7]

Воины во главе с Велисарием заняли указанное им место и стали внимательно слушать всё, что говорилось на совете. Лишь изредка они перешёптывались между собой, обсуждая что-то. Велисарий был суров, неприступен и молчалив. С каменным лицом он внимал всему, что происходило, не поддаваясь настроениям, паническим высказываниям знати и членов синклита. Хилвудий осмотрелся вокруг и заметил, что левее него стоит Мунд – предводитель наёмников-германцев – готов и герулов. Тот был молчалив и суров, голубые глаза его, как лёд, источали холод, но лицо выражало безмолвное призрение, когда он взирал на знатных ромеев. Хилвудий был знаком с германцем.[8]

Негромко позвав Мунда, предводитель антов шагнул в его сторону, слегка поклонился и с дружеской иронией молвил по-гречески:

– Приветствую тебя, стратиг. Слышал я, ты недавно возвратился из похода. Надеюсь, победил всех своих врагов?

– Рад видеть тебя, конунг. Врагов своих я победил давно. Но базилевс и его вельможи раз от разу находят нам новых, – злобно улыбаясь, отвечал германец Хилвудию. При этом он кивнул в сторону Юстиниана и ромейской знати, подмигнув стратигу и насмешливо скривив уста.

– Ведаю и я о твоих победах над склавинами за Истром. Прими моё поздравление, – добавил он уже серьёзно, согнав улыбку с лица, пересечённого косым шрамом от межбровья к десной (правой) щеке.

– Благодарю тебя, стратиг. Послушаем же, что нам скажут ромеи о своих «победах», – совсем тихо отвечал Хилвудий.

Германец понимающе махнул головой и стал прислушиваться к разговору. Речь держал императорский спафарий Калоподий. Хилвудий неплохо знал греческий язык, но нервная и сбивчивая речь спафария была с трудом понятна ему.

– Господин, промедление смерти подобно! Всего час назад отряд бунтовщиков-прасинов, вооружённых с ног до головы, числом более двухсот человек, пытался выломать ворота и ворваться во дворец. Слава богу, готы во главе с их досточтимым стратигом Мундом отбросили наглецов. Но силы мятежников растут. Они готовы повторить нападение! Положение крайне тяжёлое. Правда, господин, твой евнух Нарсес через своих слуг сумел передать вождям венетов большие деньги и этим добился их отказа участвовать в бунте. Но чернь уже избрала нового базилевса – твоего племянника Ипатия. Бунтовщики привели его в форум Константина, подняли по традиции на щит, возложили на голову вместо императорской диадемы золотую цепь, а затем облачили в пурпурную мантию, захваченную во время грабежа одного из дворцов. Тысячи простолюдинов взяли в руки оружие и готовы идти на захват дворца во главе с новым императором, – в спешке, брызгая слюной, тараторил Калоподий.[9][10]

В этот момент двери распахнулись, и в окружении своей свиты в зал, словно выплеснутая шумной морской волной, влетела взволнованная и прекрасная Феодора. Помещение заискрилось световым потоком женских одеяний, дорогих тканей, блеском золота и драгоценных камней. Румянец пылал на ланитах царицы, большие синие глаза её горели, алые уста были сжаты, но готовы к призыву и откровению. Сама же она была облачена в багряные одежды. Вместе с императрицей и её окружением в зал, наполненный чадом благовоний, ворвались струи свежего воздуха и запах молодых женщин, так что предводителю симмахов действительно почудилось дуновение морского ветра. Так сильный прибой швыряет волны на скалы или каменный причал, разбивая и рассыпая морскую воду мириадами мельчайших брызг и капелек. Стихия волнует, будоражит сердце и воздух, напоённый морской влагой и свежестью, легко и с упоением вдыхает всей грудью человек. Сердце Хилвудия взлетело вверх, ибо рядом с императрицей была та, кого он боготворил и давно хотел увидеть. Тут стратиг услышал взволнованный хрипловатый голос базилевса:

– Если бунтовщики захватят дворец, то пощады не будет никому. Сегодня с утра я уже был на ипподроме и клялся бунтовщикам Святым Евангелием в том, что прощу и забуду все их преступления, если они оставят оружие и успокоятся. Я обещал выполнить все их требования, но они были непреклонны. Раскаяние моё, видимо, запоздало. Они не хотели верить мне. Чего только мне не довелось услышать сегодня! В ответ на мои клятвы и призывы звучали угрозы и насмешки: «Лучше бы не родился твой отец Савватий, он не породил бы убийцу!». «Ты лжешь, осёл! Ты даёшь ложную клятву!». Толпа осыпала оскорблениями базилису…

Юстиниан посмотрел на ещё более порозовевшую лицом супругу и продолжал свою речь:

– Конечно, можно ещё потерпеть недолго и, укрывшись во дворце, дождаться подхода надёжных войск. Но сейчас сил для обороны дворца недостаточно. Да и корабли с верными моряками уже подошли к пристани и готовы принять на борт и нас, и весь наш двор. Мы должны решиться… – на этом император осёкся и обвёл глазами присутствующих.

И тут раздался сильный и красивый голос Феодоры:

– Лишним было бы теперь, кажется, рассуждать о том, что женщине неприлично быть отважною между мужчинами, когда другие находятся в нерешимости, что им делать и чего им не делать. При столь опасном положении должно обращать внимание единственно на то, чтобы устроить предстоящие дела лучшим образом. По моему мнению, бегство теперь больше, чем когда-нибудь, для нас невыгодно, хотя оно вело бы и к спасению. Тому, кто пришёл на свет, нельзя не умереть; но тому, кто однажды царствовал, скитаться изгнанником невыносимо! Не дай бог мне лишиться этой багряницы и дожить до того дня, в который встречающиеся со мной не будут приветствовать меня царицею! Итак, государь! Если хочешь спасти себя бегством, это нетрудно! У нас много денег; вот море, вот суда! Но смотри, чтобы после, когда ты будешь спасён, не пришлось тебе когда-нибудь предпочитать смерть такому спасению. Нравится мне древнее изречение, что царская власть – лучший саван.

Базилиса умолкла, и в зале на несколько мгновений воцарилась гробовая тишина. Затем в центр зала вышел Велисарий и, обратясь к Феодоре, склонил перед ней голову, произнося:

– Достойна ты, госпожа, восхищения и преклонения. Воины отдадут жизнь за тебя и нашего базилевса, если только повелит.

С этими словами и с вопрошающим взором он развернулся к Юстиниану. Обезоруженный и восхищённый словами супруги император отвернул взор от полководца, потупил очи. Затем вздохнул и после минутного раздумья молвил:

– Велю мятеж подавить немедля!

Ипподром ревел тысячами глоток, гремел и звенел ударами оружия о щиты. Восставшие готовились идти на приступ дворца. Тем временем Велисарий с отрядом стратиотов и симмахов Хилвудия прорвался через дымящиеся развалины и явился неожиданно в южном секторе беговой арены. Германцы во главе с Мундом через Ворота Мёртвых (Некра) ворвались в цирк с северо-востока. Внезапно напав на толпу, запертую внутри стен, воины осыпали её градом стрел. Затем в ход были пущены мечи. Первым в гущу бунтовщиков с мечом в руке ринулся Велисарий, увлекая за собой стратиотов, ссекая и сминая всех, кто стоял на его пути.