Дия Семина – Внезапно замужем, или Как спасти репутацию (страница 7)

Итак, письмо влюблённого мужа к бессердечной жене:

«Любовь моя, с момента нашей первой встречи я не перестаю думать о тебе, стоит только закрыть глаза, и твой прекрасный образ заставляет меня вздыхать. Но ты меня избегаешь, не отвечаешь на записки, и решилась остаться ещё на год в пансионе. Это терзает мою душу невыносимыми страданиями. Умоляю о встрече, хотя бы на один час, чтобы я смог доказать свою любовь. Да, я не богат, но у меня крепкое положение в обществе, хорошая должность и приличная квартира, всё это в твоём распоряжении. Ведь я знаю о твоих несколько стеснённых условиях. Прошу, прими меня и всё, чем я располагаю. Скажи искреннее да и позволь сделать твою жизнь счастливой».

После дословной цитаты письма бесстыжий автор заметки заверил, что по этому делу есть ещё очень интересная информация, и в скором времени «Утренняя весть» обязательно поделится новостями со своими постоянными читателями.

Моя челюсть отвисла от невероятной степени удивления. И это ещё не вся грязь? Есть ещё что-то?

К горлу подступила тошнота, в бессилье облокачиваюсь на спинку лавочки и задираю голову, посмотреть на пролетающие облака, хоть что-то чистое и не замутнённое в этом мире.

Пытаюсь перегрузить разум, потому что с первого раза не смогла «впитать» весь смысл прочитанного, в контексте последних событий. Пришлось перечитать. Потом я вспомнила, что письму «мужа» уже больше года и его перехватила подлая Колесникова, а теперь оно стало достоянием широкой общественности.

Андрей Петрович если прочитал эту статью, то, скорее всего, обвинит меня в подлости. Да меня все обвинят в подлости, весь город. Уж так подать материал, повесив на меня все грехи, и желание выйти замуж, и требования к жениху, и услуги нечистой на руку свахи, а потом жестокая отставка мужу, да ещё и публикация приватной переписки.

— Я засужу эту Колесникову, она будет мне выплачивать за моральный ущерб годами. Смеётся тот, кто смеётся последним.

Теперь решительно настроенная, вернулась домой и написала письмо «счастья» Валентине Фёдоровне с конкретными обвинениями Матильды, потому что она призналась, что была в курсе всех событий это раз. Упомянула, что я сама до сих пор не знаю так называемого мужа. Значит, его письма сочинила сама Колесникова, и тем опорочила не только моё имя, но и достоинство Благородного пансиона. И если выставили из заведения меня, то сделайте милость, пока не разразился очередной кошмарный скандал, накажите сплетницу по всей строгости закона. И так далее и тому подобное.

Да, я тоже умею писать кляузы. В своё время не писала, но очень много приходилось перечитывать и отвечать на подобные письма от лица нашей районной газеты.

Чтобы по штампу на письме меня не отследили, пришлось проехать в омнибусе несколько остановок до следующего почтового отделения. А потом я вдруг поняла, что редакция «Утренней вести» находится ещё чуть дальше по проспекту.

— Пора взяться за это пошлое дело, заодно, может быть, найти себе местечко секретаря, посмотрим, что из себя представляет самая толстая газета столицы.

Преисполненная решимости сражаться за себя, открыла тяжёлые двери парадной, вошла и обомлела от ностальгии…

Я должна здесь работать, должна! Как же я скучала по всему, что прямо сейчас меня окружает.

— Сударыня, вы кого-то ищите? — низкий мужской голос вырвал меня из ностальгического экстаза и заставил вздрогнуть.

Не нашла ничего лучше, как ляпнуть:

— Да, Ивана Лазурного.

Поднимаю взгляд на незнакомца и снова забываю, зачем пришла, а он, кажется, тоже забыл, о чём спросил…

Глава 7. Стенография

В редакции нет привычной парадной, за двойными, тяжёлыми дверями сразу начинается рабочий муравейник. Общая зона больше похожа на ту старую американскую систему организации пространства, когда в большом зале несколько широких письменных столов, которые занимают «дежурные» репортёры, обрабатывающие каждый свою тему. Кто-то рекламу принимает, кто-то объявления, кто-то некрологи или другие частные события. Дальше по коридору наборные, ещё дальше печатное оборудование. В другой стороне административное крыло, картотека, редакторское бюро и кабинеты «элитных» репортёров.

Мне и экскурсии не нужно проводить, я всё знаю, чувствую, понимаю и ужасно скучала по этой атмосфере все последние годы своей пенсионной, тусклой жизни.

Вошла, встала в нерешительности, и тут же услышала низкий приятный мужской баритон, возможно, ему не интересно знать, что меня привело в редакцию, а он просто хочет пройти. Но мы внезапно встретились взглядами и застыли.

Он хорош собой до невозможности, но не той смазливой, слащавой красотой, нет, он брутальный, высокий, «крепко сделанный», как говаривал мой отец. Черты лица не грубые, но крупные, мужественные, а уж глаза…

Кажется, что и я на него произвела то самое впечатление, о котором бы мечтала, пусть он тоже вспоминает обо мне, как я буду вспоминать. Ведь буду.

Он совершенно точно мой типаж мужчины, именно в такого я бы влюбилась без оглядки.

Краснею и опускаю взгляд.

— Вы сказали, что ищете Лазурного? Тогда вам к главреду, он работает с внештатными журналистами. Думаю, что к нему будет очень много вопросов, уж я предупреждал, что не стоит цеплять эту тему. Давайте я вас провожу.

Мужчина крепкой, жаркой рукой дотронулся до моей спины, пытаясь подтолкнуть в нужном направлении, сам того не замечая, нарушил этикет и смутился, а я вдруг опомнилась.

— Нет, вообще, я по работе! Ищу место.

— Место?

— Да, я умею очень быстро записывать под диктовку, и потом обрабатывать тексты почти в любом жанре. И после меня практически не нужна редактура и корректура. Разве только после работы наборщиков. И почерк у меня каллиграфический и дизайнерский, печатный.

Он стоит и смотрит на меня, как на черепаху, только что обогнавшую зайца в забеге.

Не верит?

— Вы можете меня испытать прямо сейчас, дайте несколько листов, пару острых карандашей, и стол или планшет, чтобы писать.

Снова недоверчивый взгляд с прищуром, как будто хочет взять меня на слабо, но я уверена в своей победе. Я отлично владею стенографией. А в этом мире даже понятия такого не существует, об этом я точно знаю, интересовалась вопросом.

— Хорошо! У меня как раз проблемы с формулировками. Но вы женщина.

— А что это меняет?

Он показал мне, куда идти и хмыкнул:

— Всё меняет, женщины пишут по-женски, не умеют чётко формулировать фразы. Для Лазурного это было бы уместно, а я веду криминальную колонку, понимаете ли, о чём речь?

— Прекрасно понимаю. Но скажу больше, ваш Лазурный женщина, и она забылась, нарушила многие законы, опорочила имена знатных людей, а кроме того, навела тень на репутацию Благородного пансиона. Я приехала чтобы предупредить об этом, потому что меценаты и сама директриса просто так не пропустят этот укол зонтиком.

Он снова остановился, строго на меня посмотрел, желваки на лице и без того слишком хорошо выражены, так теперь они ещё и ожили. Думаю, что в гневе этот криминальный журналист вообще страшен.

— Сударыня, постойте вот здесь. Я обязательно вас испытаю, но мне нужно заглянуть на минуту к главному редактору.

Довольно улыбаюсь!

Впервые мне попался очень сообразительный человек. Он всё понял, и, скорее всего, даже предупреждал о подобном исходе дел, но его не послушали, ведь провокационный материал очень хорошо продаёт издание. А теперь я показала, что есть ещё одна сторона конфликта, какой очень не нравится эта пошлая писанина.

И пока у меня нет денег, я начну борьбу чужими силами.

Спустя пять минут, журналист вышел, разговор состоялся и довольно бурный, а ещё через несколько секунд посыльный выбежал с запиской. Это первая весточка Ивану Лазурному.

А мне теперь жизненно важно здесь остаться, только в газете я узнаю, кто скрывается под этим псевдонимом. И, возможно, если муж существует, то он тоже может потребовать опровержения, хотя его имя ещё не названо.

— Пройдите сюда, это мой кабинет, немного не убрано, но работа…

— Да, да, я понимаю. Но я готова.

Он ещё раз смущённо взглянул на меня, улыбнулся и подал два острых карандаша, несколько листов бумаги и планшет для удобства письма.

— Диктуйте свои мысли так, словно меня нет, я понимаю, когда идут размышления, а когда появляется готовая фраза, и не тормозите.

— Ну, ла-а-а-адно. Вы сами напросились, сударыня.

Я села удобнее, приготовилась так, чтобы максимально быстро писать.

И мы начали.

Дело о каком-то разбойном нападении. Текст сухой, формулировать нечего, просто заметка, довольно длинная из-за многих неприятных деталей.

Я записываю по системе стенографии, и довольно быстро, гораздо быстрее, чем он говорит. Потому успеваю даже вносить некоторые правки в текст.

— Постойте, это же какие-то каракули.

Когда текст закончился, он встал надо мной, посмотрел на исписанные листы и ужаснулся.

— Для вас, а для меня текст. Дайте минут двадцать-тридцать, и я выдам вам готовую заметку. С мужским стилем. Простите, а как вас зовут?

Журналист в замешательстве потёр лоб ладонью, спохватился и извинился:

— Да, прошу прощения, Дмитрий Михайлович Черкасов.

— Наталья Уварова, очень приятно. Так я сейчас начну?

— Да, да. Может вам пока чай?

— Было бы чудесно, я сегодня снова забыла позавтракать.

Он покачал головой, что явно означало нечто нелестное, по части моей характеристики. Только ветреные натуры выходят из дома не подкрепившись, или очень бедные, вышел, оставив двери открытыми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь