Дитрих Гюнстлинг – Пляски (страница 1)

Дитрих Гюнстлинг

Пляски

1

И месяц светит, коли солнца нет.

В прежние времена существовало множество деревень и забытых сел, в которые не то, что нога нашего дорогого чиновника, но и копытце исхудавшей лошади скупого перекупщика не ступало по целому году. Жизнь та текла совсем по иному руслу, нежели в ваших городах, а случись такое, что занесло вас ненароком в такую степь, так поначалу ничего и не уловите. Так и задавались бы вопросами: что и отчего, почему эдак, а не так и с непониманием хлопали глазами. По-иному был быт в тех краях: и лед там брали с озера, размораживали и пили такую воду сырой, и еда там была натуральная: ешь мясо или огурцы и даже не задумываешься, а съедобное ли это, либо с примесью, потому как все свое, выращенное своими руками. Но важней всего то, что живешь там с людьми бок о бок и не запираешь дверь в свою избу. А так зачем же такое делать, от кого же там прятаться, кого же там бояться? Людей? Э, нет, это не дело, незачем человеку другого человека бояться, незачем людям вообще жить в страхе.

Так, захочет сосед, оболтус этот (все не хватает ему ума своим добром нажиться), взять у тебя грабли и убраться в своем дворе. Так пусть и берет, но только с возвратом, разумеется. Сломает зубцы, сам пусть ищет материал и вставляет заново, а так пусть берет себе на здоровье, жалко разве? В иной раз приспичит позвать соседа сено вывозить на телеге, неужто откажет? Обязательно ответит добром, а вот если бы зажал в свое время грабли и отказал тогда ему, вот он бы и подумал, стоит ли спину надрывать под твоими копнами, или лучше дома отлежаться.

Своеобразный быт в деревне: не волками были люди друг другу, а земляками, земелями. Взять, для примеру, случившееся одной зимой с Петром Кононовым, мужиком, по сути, ничем и не примечательным, но со своей особенной изюминкой. С какой? А много ли вы, уважаемые читатели, знаете охотников-гармонистов? На охоту вместе с ружьем всегда гармошку свою заклеенную брал и начинал охотиться по своему методу. Спрячется в кустах и давай наяривать, чего-то там начнет перебирать пальцами, и, как по заказу, сразу слетятся на музыку утки, сядут себе на водоем. Так и будут сидеть, слушать, да покрякивать. Во как! Не могли они понять, чего это там в кустах шумит, подплывали поближе, а Петр выжидал до нужного момента и потом палил. Штуки три, а то и все пять таким макаром брал. Удивлялись мужики, одалживали у него гармошку ту, тоже садились песни играть в кустах, но ни к кому утки не подлетали. Видать, свой подход был у Петра, никем не разгаданный. Ну, так вот, закончилось к зиме у него сено, нужно было второй стог привозить, что по лету на сенокосе застоговал. Одолжил он трактор у бригады, приготовил свою солярку и поехал. Ждали его к полудню, к повечерью жена забеспокоилась, стала бегать по деревне, упросила бригаду завести остальные трактора и выехать на поиски. Вся деревня всполошилась, запрягли лошадей, по десять человек на телегах поехало. Подъезжают люди к сенокосу и видят, что справа, на развилке у ручья стоит свежепоставленный стог, да такой огромный, что верхушку по темноте не видели. Стали гадать чье, вроде бы ничейным было, вот и стали раскапывать, разбрасывать сено. А как раскопали, так и увидели, что перевернулся, оказывается, Петров трактор, а стог на себя закинул, вот и не видно его было снаружи. Вытащили кое-как Петра, растормошили, затерли спиртом и в деревню увезли. А на следующее утро снова пришли к сенокосу, собрали раскиданное сено по телегам и увезли к его двору. Вспоминают мужики, что если бы не пошли по темноте искать Петра, так до утра бы он уже окочурился. Вот так, а трактор тот долго стоял в гаражах на ремонте, всю кабину согнуло ему, никак не могли его завести. Вот в таких мелочах и просвечивается отношение к своему и чужому в тех краях, давно бы деревня померла, если бы не было так.

Впрочем, деревня деревне рознь. Есть и такие, где люди и месяцами друг друга не видят и не хотят даже этого, но есть и такие, кто еще помнит отцовский уклад. Где люди идут на свадьбу всей оравой и хоронят всем миром, где чужая корова не чужая, а соседская, где обыденная радость и редкая беда не каждого в обособленности, а общая. О такой деревне теперь и пойдет речь.

Называют ее Масляниха, потому как славилась она тем, что отличное масло сбивали в тех краях, аж из других районов приезжали за ним. На карте теперь уже и не найти эту деревню, давно ее стерли и так редко о ней вспоминают, что посаженная ель успевала вырасти до пояса к тому времени, когда кто-нибудь заговорит о Маслянихе.

Деревня эта небольшая, на краю ее стоит заброшенная контора старого сельсовета. Позади конторы, как и по всей деревне, раскачиваются от ветра березы и тополя, окна ее взрослись в землю, крыша посередине прогнулась. В былые времена, сколько шуму творилось в этих стенах – вся деревня, как на спектакль, сбегалась послушать! А во время раздачи посевного зерна так и вовсе балаган творился, по двое суток вопрос не решался, кому сколько полагается и каковы нынче границы. Но времена те ушли, на крыльцо этого здания уже не ступали люди и даже ребятня, вечно норовящая залезть во все дыры, не заходила и предпочитала лучше в сотый раз залезть в соседский сарай, чем соваться сюда.

Вот и я не зайду, хотя стою от конторы в нескольких шагах. Жду попутную машину, чтобы уехать. Договорился с Егором Пестеревым, что заберет меня с конторы после обеда, так вот уже полчаса его жду. Останавливался я чуть подальше у переулка, у старухи одной, но туда сейчас не проедешь – дождь с ночи лил. Так вот она и рассказывала мне эту историю по вечерам, с которой я хочу поделиться с вами, пока отсюда не уехал насовсем. Возможно, что-то я и подзабыл, не расслышал или недопонял, так местные, если прочитают эту книжку, меня поправят или что-либо свое добавят. А рассказывать они умеют. На десять таких книжек их хватит.

2

Пожалуй, начну с Сеньки, двенадцатилетнего мальчугана с неестественно длинными руками, смешно висящими вдоль тела, как у тающего снеговика, и его товарища Маркела. Ранним утром Маркел вызвал его к себе. Влетев в дом Матвеевых, Сенька первым делом подбежал к печке и стал хлебать воду из чайника. Напившись, он так же суетливо снял кепку и уселся рядом. Он весь дрожал от возбуждения, было ясно, что звонок Маркела взволновал и шокировал до такой степени, что ему было трудно сдерживать эмоции. Он отдышался и, жадно глотая воздух, посмотрел на молчаливого Маркела, надеясь на то, что тот, наконец-то, заговорит. Но Маркел молчал. Сенька краем глаза начал высматривать что-нибудь съестное в доме Матвеевых. И тут взгляд упал на печку, на которой красовалась его слегка сгоревшая по краям кепка. Он слетел (не встал, а именно слетел) со стула и бросился к кепке, похлопал ею по бедру. С перепугу снова схватил чайник и присосался губами к носику. Отпив, снова сел на стул и сделал глубокий вдох, затем, как показалось Маркелу, истеричный выдох и уставился на неподвижного Маркела. Тот тоже вздохнул и поднял голову.

– Закончил?

– Ничо, ничо. Чего ты летом печку топишь, делать нечего? – Сенька попытался оправдаться, но тут же остановился. Глаза расширились и весело забегали.

– Ну что опять?

– Маркел, а Маркел?

– Что ты ноешь?!

– Ну, угости блинами, а? Я же сразу к тебе как проснулся.

– Какие блины?

– А вон, – Сенька жалобно кивнул.

– Эх, прожора, на, лопай блины. Тебя что, дома не кормят?

– Да чего ты завелся, тебе блинов жалко?

– Жри ты их, наконец.

Сенька пристыженно зачавкал и больше не ныл. Немного погодя, Маркел все-таки отобрал миску и накрыл ее крышкой. Затем не спеша, четко проговаривая каждый слог, прошептал:

– У нас снова крест.

– Как…как крест?! – Сенька в ужасе слетел со стула, промешкав, опять подбежал к чайнику и начал его трясти, – как крест, у тебя воды больше нет?

– А вот так, крест. Опять такой же, как и остальные, и опять все так же.

– Ах, вот как, дай же мне воды запить!

– На, чаю хлебни.

Сенька вприпрыжку подбежал к Маркелу и осушил его чашку.

– О!

– Полегчало?

– Да расскажи ты, в чем дело!

Маркел скрестил руки на груди и задумчиво закивал:

– Я же сказал, у нас крест.

– Когда? – Сенька сел на стул.

– Сегодня.

– Где?

– Посреди дороги на Сосновой.

– Так, – Сенька тоже задумчиво закачал головой, с трудом сдерживая крик.

– Чей?

– Номер 418, Корзунина Капитолина Станиславовна.

– Корзунина Капитолина Станиславовна. Корзунина Капи… бабка Капа, что ли?

– Ну.

– О! – Сенька широко раскрыл глаза, – да ты что, Маркел, бабка Капа, крест бабки Капы!

– Вот именно, Сенька, вот именно!

– И где он?

– За печкой.

– Хмм, – Сенька поперхнулся, – ты его себе домой приволок?

– А куда его надо было? До дяди Вити не достучаться.

– За печкой, хмм, – Сенька уже начал пугать Маркела, – за печкой, а ну-ка давай его сюда!

Маркел поднялся со стула и обошел печку с другой стороны. Немного пошумев упавшими досками, аккуратно вытащил из-за печки деревянный метровый крест, посередине которого виднелась поблекшая надпись: «1932-2008. Корзунина К.С.».

– Бабка Капа, вот это дела, Маркел, еще один крест. Давно их не было, но вот опять появился. Маркел, это еще один крест!

– Я об этом тебе и говорю, идиот, хватит тарахтеть!

Сенька покружился вокруг креста, похлопывая себя по щекам.