Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 95)
Валун сдвигается с места, насколько позволяет вынутая земля, затем следует толчок и… полная неподвижность. Снисходительной усмешки на губах Корни как не бывало.
Дело ясное — тут недостает наклонной плоскости, но которой можно легче вытащить валун из ямы. И Корни с помощью лопаты создает эту самую наклонную плоскость. Он старается, чтобы скат был ровным и не слишком крутым, но делает он все это потихоньку, словно бы тайком от своего противника — камня.
Камень лежит, потом делает вдох, чтобы стать еще тяжелее перед новым натиском,
В небе, метрах в ста над головой Корня, над трактором и над камнем, точно арбитры, парят жаворонки.
Камень делает выдох, а Корни опять трогает с места.
Ошеломленный противник упорствует, но Корни прибавляет газу, и враг начинает скользить вверх по наклонной плоскости, приходит в движение впервые со времен ледникового периода. Однако трактор взялся за дело слишком круто и самоуверенно, его колеса вязнут в незаметном под стерней песке, буксуют, и обломки стеблей разлетаются в разные стороны.
Корни не принял в расчет существование богини камня — гравитации, и ему приходится вновь слезать с трактора.
— Спокойствие, прежде всего спокойствие, — говорит он невидимому собеседнику и через поле по лущеной и нелущеной стерне идет в лес. Он до того вспотел, что комары облепляют его еще на опушке. Они нападают на него и в неуемной жажде крови вонзают свои хоботки в насквозь пропотевший ремень с золочеными обойными гвоздиками.
Корни набирает целую охапку толстенных веток и лесенкой складывает их под левое заднее колесо трактора. Затем он еще три раза сходил в лес, и у каждого колеса появилась своя лесенка.
Валун лежит на наклонной плоскости и щурится на солнце, которого не видал несколько тысячелетий.
И вот уже жуки взбираются на валун, спеша сообщить ему, что он вытащен на свет божий и лежит у них поперек дороги.
Корни все еще не помышляет, во сколько трудодней обойдется ему валун, не думает он и о том, что в этот вечер не успеет прочитать ни строчки. Мысли его впервые за весь день текут по одному определенному руслу. Он не думает ни о чем, кроме валуна и тех усилий, которые должен приложить, чтобы одолеть его. Корни вместе с клейкой слюной выплевывает все сомнения и — удивительное дело — совсем не чувствует жажды. И снова он садятся за руль. Под колесами трещат ветки. Трактор по лесенкам выбирается из рыхлого песка на более твердую почву. Ха-ха! Валун двигается как миленький! Корни набирает скорость, чтобы сорвать замыслы коварной богини — гравитации. На губах его снова играет снисходительная усмешка.
Он описывает большую дугу и направляет трактор к обочине дороги. Борец на ковре прижимает противника то так, то эдак, чтобы на деле доказать ему свое превосходство. Корни насвистывает мелодию несуществующей песенки. Два жаворонка дерутся высоко над трактором, снижаются в яростной схватке и, расцепившись, снова взмывают в поднебесье. Бортовая пушка самолета поливает огнем аэростат — его тащит за собою другой самолет. Желтыми бархатистыми цветочками одуванчик борется за продление своего рода.
Валун лежит в придорожной канаве, а рядом несут почетный караул два голых вишневых деревца. Корни скатывает трос и обходит вокруг валуна.
— Памятник! — бормочет он про себя, теперь ему уже не нужен собеседник.
Он возвращается на поле боя, забрасывает землею окоп, и все же на поле остается впадина, зловещая впадина. Валун оставил ее в отместку. Осенью во впадине скопятся дождевая вода, и все посаженное тут вымерзнет.
Корин решает завтра привезти сюда побольше матери-земли и засыпать впадину. Скомканной рубашкой вытирает он уже высыхающий пот на груди и на спине, потом надевает рубашку и снова принимается за работу, а мысли его уже опять вьются над ковбойской шляпой: только ты одни и мог такое выкинуть! В газете же он читал, что говорить о себе одном нежелательно, во всяком случае в литературе. А почему, собственно? Он думает о рычаге, о наклонной плоскости, о быке, слоне и лошади, с помощью которых человек, с тех пор как он существует, пытается приумножить свои силы. А в наше время он приумножает их с помощью машин, и конца этому не видно.
Теперь Корни уже снова думает о деде, о том, какую бы мину он состроил, скажи ему внук: твое «чертово огнище», дед, валяется в придорожной канаве.
Солнце заходит. Жаворонки спустились на землю. Только самолеты, урча, проносятся в воздухе, красными и зелеными огоньками, подмигивая полю, где в борозды ложится свет тракторных фар. Книга в комнатушке тракториста ощущает вложенную в нее закладку — клочок оберточной бумаги — как некое инородное тело.
Отныне машины частенько останавливаются на обочине возле валуна Вернера Корни, а девушки даже взбираются на него, чтобы почувствовать дыхание доисторических времен.
Но для нас с вами значение имеет лишь заголовок:
Карл-Гейнц Якобс.
Лес.
В первую же неделю мастер, пинками разбудив Карла Чуббе, парня, обладавшего медвежьей силой и кротким нравом, спровоцировал драку. Мы прозвали Карла Чуббе Пращуром из-за густой, отливавшей золотом бороды, которая обрамляла его круглое, румяное, улыбающееся лицо; шея, грудь и живот Карла также были покрыты густой растительностью. А нрава он был на редкость добродушного. Но в то утро, когда в барак ворвался мастер и, рыча как помешанный, стал будить спящего пинками, Карл, еще полусонный, вскочил и двумя ударами сбил с ног крикуна. В тот же день мастера убрали со стройки за «непригодность и антигуманный образ мыслей и действий». Мы и к новому мастеру относились с недоверием, пока не убедились, что он превосходный товарищ. За ним мы были готовы идти в огонь и воду.
Поначалу в обеденный перерыв мы валились как мертвые. Но как-то пришел инженер и сказал:
— Не делайте глупостей, ребята. Не ложитесь — так вы себя вконец изведете.
Мы поднялись, однако тело ломило и все валилось у из рук. Но мы научились преодолевать усталость.
Самому старшему из нас было двадцать три года, и мы одолели много трудностей, но с мучениями, которые нам причиняла мошкара, мы честно говоря, так и не справились.
От солнца мы кое-как защищались. Я первый стал повязывать голову мокрым носовым платком, но он быстро высыхал и его приходилось снова подставлять под кран. Другие попросту смачивали свои кепки. А Генрих Зегаль, по прозвищу Ножик, наливал воду в шляпу и нахлобучивал ее на голову. Ему очень нравилось, что нас это смешит, и он снова и снова повторял номер со шляпой.
После четвертого раза инженер испортил нам все удовольствие.
— С чего это вы так транжирите воду? — сказал он. — Этак ее надолго не хватит. Может, вы думаете, что ради вашей потехи я еще раз пошлю сегодня за водой?
Хотя солнце жгло немилосердно, хотя воду надо было беречь, мы и к солнцу притерпелись, и к жажде, и к тяжелой почве, и к тому, что у лопат плохо пригнаны рукоятки, что слишком мало завезено на стройку кирок. Ко всему можно было притерпеться. Только не к мошкаре.
Это было истинное наказание. Началось оно, как только мы спрыгнули с грузовика, доставившего нас в лес. Теперь здесь уже много повырублено. Правда, еще громоздятся кучи поваленных стволов. Другие давным-давно на лесопилке. Все деревья, что стояли здесь, а теперь лежат еще кое-где, так же как и те, что уже распилены, срублены нами. Но не о том речь.
Первые бараки мы кое-как сколотили из грубых досок, полученных с лесопилки. Выдали их нам с большой неохотой. Оно и понятно: наш первый отряд должен был приступить к работе только в июне, а мы начали ее на месяц раньше. Пришлось без обиняков заявить этим, на лесопилке, что все доски, собственно говоря, наши, так как мы рубим лес, но, впрочем, можем обойтись и без них, будем класть стены из стволов. Только после этого они выдали нам доски. Чтобы получить достаточно гвоздей для бараков, нам, видимо, следовало бы открыть рудную жилу. Но мы нашли выход: стали прибивать три доски двумя гвоздями и соединяли их планкой. Получалось недурно. Гвозди выдавали по счету, и худо приходилось тому, кто использовал больше двух гвоздей на три доски. «Два на три» стало одним из первых наших лозунгов в соревновании. Я не шучу. Сегодня мы над этим, конечно, смеемся. Сегодня мы можем смеяться: неуклюжие времянки давно снесены и вместо них на каменных фундаментах стоят добротные бараки из шпунтованных строганых досок с двойными стенами, выкрашенными светлой краской, чистые — просто роскошь. А тогда мы спали на голой земле, между качающимися стенами, под кривой крышей. Да еще соревновались за экономию гвоздей.
В лес нас приехало двадцать семь человек. Знали друг друга только ребята из Эрфурта, главарем у них был Ножик. Три эрфуртца прозывались Ножик, Карамба и Мальчонка, настоящие же их имена были Генрих Зегаль, Пауль Швейтцер и Курт Унферрихт. Долгое время никто этих имен не знал. Все называли их Ножиком, Карамбой и Мальчонкой, старыми кличками, которые они привезли с собой из Эрфурта.