Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 55)

Теперь меньше, чем когда-либо, занимали его важные всемирно-исторические события. Как-то он услышал от Шикхорна, что даже подростки — те, что маршируют с такой нарочитой удалью, — даже эти четырнадцатилетние юнцы роют сейчас окопы. Всю городскую молодежь отправили к Шнайдемюлю и Дойч-Кроне, где они плетут в лесу фашины. По слухам, работы ведутся уже вблизи Кольберга. А Кольберг отстоит от городка лишь на сотню-другую километров. Война приближалась. Но с ней приближался конец для тех, кто все эти годы нес войну в другие страны. Кнут Брюммер по-прежнему плел корзины и сбывал их в окрестных деревнях. Ему этого хватало, как хватало своего тесного мирка; он не боялся окончания войны, но и не ждал от него проку, разве что шведского короля заставят-таки вернуть скопленные миллионы.

Как-то вечером — после смерти Иоганны прошло добрых три недели — в дверь позвонил Шикхорн: оказывается, к нему заходил какой-то штатский вместе с полицейским Мустфельдом, все спрашивали о некоем капитане, у него еще левая рука на перевязи.

Кнут не счел нужным прерывать из-за этого работу.

— Я всегда думал, что толстомясый Мустфельд должен был родиться слизняком и только по ошибке стал человеком, — сказал он.

Алоис не стал поддерживать эту тему. Как всегда, когда он бывал у Кнута, за пределами своей приемной, Шикхорн выглядел беспомощным и неловким. Сидит вот на стуле, вытянувшись как жердь.

— Я и сказал им: мало ли капиталов на свете, всех не упомнишь.

— Что верно, то верно, — откликнулся Кнут.

— И раненая рука у многих, сказал я.

Одобрительно кивнув, Кнут продолжал плести корзину.

— Ну а Мустфельд сказал что-то вроде того, что я, мол, мастер шутки шутить.

— Неужто ты ухмылялся? — спросил Кнут.

— В общем, они выкатились, но тот, в штатском, захотел сперва заглянуть в шкаф.

Тут Брюммер бросает работу. Раздумчиво опускает начатую корзину на пол, вытаскивает из кармана брюк клетчатый носовой платок, обстоятельно сморкается. И мельком взглядывает на Шикхорна.

Тот долго молчит. Наконец Кнут не выдерживает!

— И ты ему разрешил?

— А почему бы и нет? Да и выхода не было.

— Ну и…

— Ну, они и выкатились.

— Там небось и разглядывать было нечего, а?

— Так у меня всего-то два костюма да рабочие брюки.

— Значит, порядок, — заключает Кнут.

Чтобы из ивовых прутьев получилась корзина, нужны ловкие руки и прилежный работник.

— Нет, — возражает Алоис, — как раз порядка-то и нет. Почему, спрашиваю я, почему именно у меня в шкафу ищут капитана?

— Может, решили, что ты его прячешь.

— Я не даю костюмы напрокат, это я тебе сразу сказал.

— Что верно, то верно, — соглашается Кнут. — Я, слава те господи, еще не оглох. Но если бы кто и дал напрокат мундир, который Мустфельд потом стал бы разыскивать по городу, легче уж было, по-моему, выбросить его вон.

Алоис по-прежнему сидит, выпрямившись как жердь. Разглядывая трещины в потолке, замечает:

— Даже не верится, что это натворила одна бомба. Весь потолок в трещинах.

Несколько минут они еще рассуждают о бомбе, потом Алоис встает. Кнут не просит его остаться. Уже на лестнице старьевщик сообщает:

— Позавчера забрали весь утиль. На дворе теперь как метлой подмели.

— Надеюсь, танк ты не отдал?

— Разве это утиль! — возмущается Шикхорн.

Ночью, когда воют сирены, в убежище, за исключением Кнута, спускаются все жильцы небольшого дома: две увядшие девы и женщина с трехлетним сынишкой, который плачет из ночи в ночь. И дом тогда выглядит нежилым, так как Кнут держит себя очень тихо. Даже после бомбы, что нагнала на всех страху, он остается в постели.

Но сегодня он встал, чтобы наведаться на чердак к дезертиру — он все еще так зовет бывшего солдата.

— Надо тебе переходить в другое место, тебя ищут, — шепчет Кнут.

— Куда я пойду? Хочешь, чтоб я попался? — шепчет солдат в ответ.

Он стоит подле слухового окошка, которое постоянно, и ночью, и днем, слегка приоткрыто. Он вовсе не лежит на узкой кровати, как думалось Кнуту.

А Кнута одолевают воспоминания. О матросе, который покорно сносит нагоняй от капитана и теряет свою подружку, и как тот капитан бросает ему, Кнуту, недоброе слово, которое он не раз слышал от врагов, и все вокруг его слышат. Вот Иоганна посреди мостовой, и этот человек, рискуя жизнью, помогает ему. А теперь капитанский мундир со всеми его орденами и знаками различия перерабатывает машина на одной из текстильных фабрик.

Солдат шепчет:

— Все это было так, и все же чуть-чуть по-другому.

— Это как водится, всегда все бывает чуток по-другому, — возражает Кнут.

Дезертир подсаживается на постель к Кнуту. Вполголоса говорит:

— Как-то раз был я на маскараде. Там был король, он явился, окруженный двором. Как в сказке…

— Ты мне зубы не заговаривай. Только знай, у меня никакого желания нет из-за тебя болтаться на виселице.

— Как в сказке, говорю. И никто не замечал, что король ряженый.

Придворные дамы приседают в реверансе, лакеи прислуживают, у королевы на лице брюзгливая гримаска, вокруг увиваются царедворцы, они почтительны и в то же время развязны. Словом, все происходит как в настоящей сказке или при настоящем дворе, не все время, правда, не беспрестанно, потому что и королева, и лакеи так себя держат, что все понимают: это маскарад. Но король — другое дело. Это настоящий король. Стоило ему, указывая на кого-нибудь пальцем, воскликнуть: «Казнить через повешение!» — и беднягу мороз подирал по коже. Потому что это был король с головы до пят. В каждом движении, в каждом своем слове. Как вдруг появляется какой-то пьянчуга и срывает королевский парик вместе с короной. И весь зал потешается над королем. Его двор — он и раньше-то был никудышный — разбегается кто куда. Итак, короля больше нет. И только один человек подходит к нему, только один говорит, что игра была отличной. И король у него получился чудесный, настоящий… маскарадный владыка.

Двое шепчутся в ночи. Потом умолкают, прислушиваются к гудению вражеских самолетов, которых не видно, но которые могут тем не менее в любую минуту опять сбросить бомбу, сотни бомб на крыши маленького городка. Двое шепчутся в ночи, самолеты пролетают в ночи над маленьким, погруженным во тьму городком.

— Никогда не забуду, что сказал мне в тот вечер король. «Если уж играешь роль, играй ее как следует» — вот что сказал он мне.

— Но тебе это нравилось, — шепчет Кнут.

— Да, конечно, об этом я как-то забыл. Впрочем, королю тоже нравилось быть королем.

— Но почему же? — шепчет Кнут. — Хотя бы скажи, почему.

Тот, другой, молчит. Не знает? Не хочет ответить? Почему он молчит?

Сирены воют отбой.

Кнут Брюммер, Брюммер-миллионер, как его тут называют, многое сегодня понял; он быстро идет к двери. Шепчет:

— Ты честный малый. Погоди, дай только мне получить мои миллио…

Он обрывает фразу на полуслове, но дезертир и так знает ее конец.

Они держали себя так, эти мустфельды, будто их приход — нечто само собой разумеющееся, вели себя не как гости, не как заказчики, а как истинные хозяева брюммеровской квартиры. Постучали, вошли, уселись за стол, быстро огляделись, враз обежали глазами комнату. Шкафчик, картина, окно, комод, дверь, старый сундук, смахивающий на гроб, дверь в переднюю, узкий одностворчатый шкафчик, стол с инструментами, еще один стол посреди комнаты, а над ним лампа, потом диван, стулья и старик, этот старый горбун, плетущий корзину из светлых прутьев. И вот комната превращается в пересеченную местность, где есть холмы и ложбины и которую из милости и сострадания отдали горбачу, допустили его, так сказать, к пользованию.

Двое мужчин. Один полицейский, другой штатский. Этот даже шляпы не снял. Во всяком случае, не сразу.

На хозяина ноль внимания, но тут они просчитались.

— Один мой приятель из ведомства рейхсканцлера, он уже не раз пытался вырвать у шведского короля мои миллионы, так вот, этот приятель как-то, а шел уже тридцать второй, сказал мне: «Нам, немцам, нет нужды со всем мириться. Немецкое сердце — гордое сердце» — вот что он сказал.

И гордое сердце сбивает у господина в штатском шляпу.

— В борьбе за чистоту расы мы жертвуем, если надо, собственной женой. И не ропщем, немецкое сердце не ропщет. Да да, немецкое сердце не ропщет.

Не слишком ли много «немецкого сердца»? Кажется перехватил малость. Мустфельд — судя по регалиям, обер-вахмистр — определенно так считает.

— Нас не интересует, что ты читаешь газеты, — заявляет он, — зато очень интересует кое-что другое.

Кнут, продолжая плести корзину, поворачивает голову: