Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 52)
— А все же?
— Говорю, не продается.
— Надеюсь, это не последнее твое слово. Даю тысячу марок золотом.
Алонс глядят на Брюммера куда менее ласково, чем давеча на свой танк.
— Ведь тысяча марок при моих миллионах — все равно что плюнуть.
И после недолгого колебания:
— Ну да ладно, бери две тысячи, жулье этакое!
Как хорошо сейчас этим двум старикам! Старьевщик, подперев голову руками, еще раз смотрит на Кнута, затем поднимается, подходит к правой стене с табличками, читает их — надо думать, что читает, — идет, руки в карманы, к окну, которое открывается точно так же, как в те времена, когда загон постукивал по шпалам и громыхая через стрелки. Подняв окно, он, несмотря на табличку «Не высовываться!», высовывается наружу. Со скотобойни доносятся обрывки какой-то песенки: видно, директор слишком громко запустил приемник. Шикхорн ничего не слышит, он поглощен своими мыслями, опять и опять он всматривается в лицо старого Брюммера, отыскивая на нем — но что, собственно? Нечестность, ложь, неискренность, притворство? Предательство, наконец?
— Как-то довелось мне прочитать, — говорит Алоис Шпкхорн, — что наша Земля тоже светится во Вселенной. Нам-то здесь ничего не светит, разве что светлячки да электрические лампочки, ну, да то было раньше, до войны. Еще было там написано вроде того, что свет от Земли очень, очень тусклый. Астрономы, звездочеты эти самые, до всего доискались… Понимаешь, не такой, как от других звезд — Марса, или Юпитера, или какой-нибудь Венеры, или… черт их разберет, как они там называются. Или от Луны. Так вот, оказывается, наш шарик — очень темная звезда, так там и было написано. Не выходит у меня это из головы. Они-то знают, до всего доискались. Да-а, на очень темной звезде мы с тобой живем. Прямо из головы не выходит…
Похоже, Кнут Брюммер его не слушает. Сидит понурясь, сильные пальцы его старческих заскорузлых рук сплетены, они словно окаменели, и лицо каменное, да и все туловище.
— Что верно, то верно, — говорит он, — у нас тут, на нашей звездочке, ох как техно. Мне и без звездочетов это ясно. А тебе, поди, интересно, зачем мне мундир. Только дай слово, никому ни звука. Ну, слушай…
Шикхорн подходит к противоположной стене, Стене Запрета. Опасливо поглядывая на Кнута, стучит по одной из табличек, стучит громко, требовательно.
А Кнут уже начинает:
— Давеча режу я лозу, и вот под деревом, дуплистое такое…
— Ты что, читать разучился? — перебивает его Шикхорн.
Кнут несколько раз перечитывает табличку: «Воспрещается играть на музыкальных инструментах!»
— Я на шарманке играть не собираюсь, если ты это имеешь в виду.
Шикхорн озирается, видит, что барабанил не по той табличке, и барабанит по другой, чуть выше: «Разговаривать запрещено!»
— Есть в этом мире хоть что-нибудь, что дозволено? — интересуется Кнут.
— А как же, держать язык за зубами, — поясняет Алоис.
— Что верно, то верно.
Потом они завертывают мундир в толстую оберточную бумагу. Шикхорн не забывает и высокие сапоги из мягчайшей кожи, и фуражку, и портупею. Он даже подумал о черной перевязи для раненой руки, то бишь для окровавленного рукава мундира.
Помявшись у письменного стола, он все же выдвигает один из ящиков.
— Нынче полевой бинокль даже мне не по карману, — возражает Кнут.
Алоис молча убирает бинокль, а вместо него достает револьверную кобуру. Кнут кивает.
— Помни, только на время, вообще-то я ничего не даю напрокат.
— Все равно за мной две тысячи золотом, — решительно заявляет Кнут.
Первую сотню метров по мосту все шло благополучно. Народу попадалось немного, и солдаты, старшины, унтеры — все отдавали честь капитану, который молодцевато отбивал шаг чуть впереди Брюммера. Капитан с изможденным лицом: сразу видно, что только из госпиталя, вот и рука еще на перевязи. Поди, ранение не из легких. Конечно, сейчас у него и нашивки за ранение, и Железный крест первой степени, а толку что? Ведь какие за этим муки, волнения, страх; здоровым он, во всяком случае, не выглядит. Но выправка что надо. Настоящая прусская школа и тут не подвела. Факт, не подвела. Когда ему козыряют, он отвечает здоровой рукой, но взглядом никого не удостаивает. Правда, взглянул мельком на встречного солдата, всего лишь мельком, но вот солдат уже рядом, и смотреть на него вовсе ни к чему. Высший офицерский состав в тот час на мосту не встречался. На реке еще тлеют искорки солнца, а город, поля и луга уже окутал вечерний туман. Осенний туман, он плывет совсем низко, будто миномет выпустил дымовую завесу.
Но вот появляется смеющийся матрос с подружкой. Это еще что? Уже не под хмельком ли? Либо так втрескался, что всякое представление о действительности потерял? С улыбкой заглядывает он девчонке в глаза, обнимает за плечи и… забывает откозырять капитану. И капитан призывает его к порядку, спускает с небес на землю. Но разве он не видит, что всего в двух шагах стоит оторопевшая девушка? Не видит, какого труда стоит матросу взять себя в руки? Что лицо его багровеет пуще солнца? Неужто капитан не замечает, как смущенно матрос косится на свою подружку? Но уж раз ты матрос, и даже не старший матрос, изволь отдать честь капитану. Независимо от того, один ты или с девушкой. Кое-кто из прохожих понимает, почему рычит офицер, но все спешат мимо. Никто не останавливается, чтобы сказать офицеру: «Да брось ты, бедняга просто тебя не заметил, может же такое случиться».
В конце концов капитан идет дальше. И надо же, чтобы в эту минуту мимо проходил Кнут Брюммер, старик с вязанкой ивняка через плечо и аккуратно завернутым пакетом в руке. Старик оборачивается матросу вслед. И прутья задевают капитана по лицу. А Брюммер, вот сумасшедший, даже не думает извиниться. Он смотрит вслед матросу и его подружке. Девушка отстает на полшага. Видать, парень очень торопится. Увеличивается ли и дальше расстояние между девушкой и ее милым, Кнут так и не узнает.
— Нельзя ли поосторожней, старый чурбак!
В это время раздается сигнал, шлагбаум перед мостом опускается. Капитану теперь не до старика, ему бы успеть на тот берег. Но мост устроен так, что пройти уже невозможно: средний пролет начинает подниматься.
Слишком поздно. Только сейчас видно, какое множество народу направлялось в город. Люди столпились перед шлагбаумом. Позади капитана — Кнут Брюммер, его знает здесь едва ли не каждый. «Миллионер Брюммер» зовут его в городке.
И вот он, этот старик с вязанкой за спиной, требует, подумать только, именно требует, чтобы капитан извинился.
А капитан стоит себе у парапета и в ус не дует.
— По-моему, вам никто не давал права обзывать старого человека. Я этого не потерплю.
Но капитан просто не замечает старика. Он поглощен видом небольшого военного корабля, который медленно продвигается под средним пролетом моста.
— Я требую, чтоб вы извинились, — настаивает Кнут.
Вокруг уже посмеиваются.
— Я этого не потерплю! Конечно, над матросом вам легко издеваться, что он может в ответ! Но я вам этого не позволю, понимаете, не позволю!
Корабль почти миновал мост, когда капитан лениво поворотил голову и произнес вполголоса, но вполне внятно и достаточно громко для того, чтобы кругом услышали:
— Псих!
Затем он переходит на противоположный конец моста, чтобы лучше видеть удаляющееся судно. Средний пролет медленно опускается. А Кнут Брюммер стоит молча, понурив голову. Псих, сказал ему капитан. Псих. Им-то всем невдомек, что это слово его преследует, всю жизнь преследует. Сколько раз его так называли! С самого детства!
Они поместили капитана на чердаке, и Яннинг уже стала ломать голову, как обогревать каморку зимой. А капитан снова превратился в солдата, в дезертира без погон и знаков различия; он послушно кивает каждый раз, когда Яннинг ворчливо наставляет его. А Кнут молчит. Он и с Яннинг перестал разговаривать. Ночью, когда воют сирены, старики продолжают лежать и, не подавая виду, прислушиваются к чердаку, тая про себя страх, охватывающий обоих. Но дезертир сидит тихохонько в своем прибежище. До них по крайней мере не доносится ни звука. Ни Кнуту, ни Яннинг и в голову не приходит, что солдату нелегко в этих новых для него условиях, в непривычной обстановке. Что во время налета ему не сидится и так и тянет в убежище или в бункер, тогда как для них это в порядке вещей!
А Кнут все молчал. На следующее утро он нанял ручную тележку, чтобы по-быстрому перетащить в дом срезанную лозу для маскировки тайника. Вязанки он сваливал за дверью, и солдат помогал ему. Кнут не мог не подметить, как ловко солдат сколачивает раму, чтоб вязанки не рассыпались, но продолжал молчать. На редкие вопросы солдата он попросту не отвечал. Ходит букой, а на солдата и смотреть-то избегает.
Если б кто заглянул на чердак, он увидел бы лишь груду зеленых ивовых прутьев; трудно было предположить, что за ними кроется пустое пространство, где кто-то живет, думает, спит и поглощает пищу. Доставляла пищу Иоганна Яннинг. Не сказать, чтобы она делала это по велению сердца, скорее, из чувства долга, которому следовала, даже не находя в том радости, ибо искренне полагала, что так уж ей положено. И солдат, прячущийся на чердаке, волновал ее главным образом в связи с Кнутом, который перестал с ней разговаривать. Несколько раз подступала она к старику, с чего это он притащил в дом капитана, да еще прячет его на чердаке. Старик только отмахивался и продолжал молчать.