Дитер Нолль – Киппенберг (страница 75)

Босков уговаривал фрау Дегенхард, которая торопливо складывала сумку.

— Ты самый подходящий для нас человек, чтобы облегчить нам работу в ближайшее время, понимаешь, как оно получается, у нас масса всякой писанины, и протоколировать надо…

— …и укладывать детей спать, и готовить им завтрак, и проверять домашние задания, и стирать белье. — Фрау Дегенхард поднялась с места. — Боюсь, что я все-таки не самый подходящий для вас человек.

На добродушном лице Боскова появилось то смешанное выражение озабоченности и неудовольствия, какое появлялось всякий раз, когда он не желал примириться с какими-нибудь очевидными фактами.

— А сколько им лет, твоим пацанам? — спросил он.

— Клаудии — восемь, Томасу — десять, Михаэлю — двенадцать.

Я слушал эти разговоры вполуха. Я смотрел на доску, на полустертые чертежи Юнгмана, на технологическую количественную схему. Я пробежал глазами формулы и расчеты, которые неоднократно менялись и переписывались, и вдруг понял то, что в пылу спора осталось для меня, да, вероятно, и для других, незамеченным: человек бывает порой куда как несообразителен. Я считал в голове, приблизительно, в грубом приближении, считал в обратном порядке — до исходного количества вещества — и выяснил, что нам потребуется для закладки такое количество одних только растворителей, какого не осилит ни одна из имеющихся в институте лабораторий.

Это открытие заставило меня задуматься. Если ход моих рассуждений не содержит логической ошибки, что должно выясниться в самом ближайшем будущем, мы столкнулись с первой из множества предстоящих нам критических ситуаций. Я вспомнил, как фрау Дитрих настойчиво втолковывала мне, что без кооперирования с надежным партнером нам это дело не поднять. И еще я подумал про доктора Папста. Не будь несчастного случая с его женой, я мог бы еще на день удержать его в Берлине. Теперь мне казалось, что он слишком дешево от нас откупился. Но так или иначе, а он уехал, и мне, как я понимаю, не оставалось ничего другого, как отправиться за тридевять земель вдогонку. Во всяком случае, поговорить с ним следовало непременно, но не завтра, да и не послезавтра, пожалуй, не стоит пороть горячку. Тюрингцы ведь тоже могут кое-что для нас сделать. Теперь я жалел, что мы до сих пор не сделали для них, да и для других тоже, хоть немногим больше.

Босков тем временем принял следующее решение:

— Мы проведем дома военный совет. И завтра я тебе скажу. Твои дети уже сто лет у меня не бывали, вот возьмем и сунем их на ближайшее время к нашим ребятам. Это развяжет тебе руки.

— Уж и не знаю, — отвечала фрау Дегенхард, и вид у нее был теперь утомленный и поблекший. — В конце концов, вам и своего народа хватает.

— Пустое, — отозвался Босков. — Там, где сыты одиннадцать ртов, хватит еды и для четырнадцати.

— Ишь ты, ишь ты, — вмешался я, — это для меня что-то новенькое. Насколько мне известно, у вас всего семь внуков.

— Да понимаете, — ответил Босков, — у нас уж так заведено, что мы и кошек присчитываем. В конце концов, кошки у нас тоже получают свою порцию молока и кусок хлеба.

— Если от одиннадцати отнять семь, получится четыре. Не вы ли когда-то торжественно поклялись не держать в доме больше двух кошек?

Тут Босков покраснел и, не глядя на меня, промямлил:

— Понимаете, все верно, но мой голос оказался в меньшинстве, потому что именно я должен был отнести Клеопатру к ветеринару, а пока я собирался, понимаете, кот меня опередил, ну и пришлось оставить ей двух котят.

— Такова жизнь, — лаконично прокомментировала фрау Дегенхард.

Зазвонил телефон. Фрау Дегенхард сняла трубку и назвала себя. Потом спросила:

— А кто его спрашивает? — опустила трубку, зажала ладонью микрофон и задала еще один, вполне естественный вопрос, но уже другим голосом и в упор глядя на меня: — Хотите ли вы поговорить со своей знакомой, которая не желает называть себя?

— Дайте трубку, — ответил я.

Видит бог, у меня хватало забот, и, беря трубку, я понятия не имел, что меня ждет. Почему вдруг эта неожиданная резкость в голосе фрау Дегенхард, почему ее лицо вдруг приняло замкнутое, я бы даже сказал, оскорбленное выражение? Я приложил трубку к уху и сказал:

— Киппенберг слушает.

Полузабытый и такой знакомый голос снова заставил меня стать одновременно актером и зрителем: конференц-зал, возвышение, исписанные доски, стол, кафедра, телефон, Босков укладывает свой портфель, фрау Дегенхард не сводит глаз с Киппенберга. А Киппенберг говорит по телефону, и лицо его лишено какого бы то ни было выражения. Сцена в конференц-зале постепенно затемняется, из затемнения возникает будка телефона-автомата. Отчетливо, крупным планом девичья фигура. Это Ева. По зеркально поблескивающим стеклянным стенам проплывают огни едущих мимо машин. С улицы доносится приглушенный шум. Вечерний час пик.

Сколько миновало времени с тех пор, как Киппенберг в последний раз видел Еву? Понедельник, ночь, позавчера. С тех пор произошло очень много разных событий. Часть идеала готова воплотиться в действительность. А склонность к раздумью, смутное сознание, что не все в твоей жизни обстоит как надо, могли просто оказаться не угаданным тобой началом: твое «я» хочет быть перевернутым до основания, едва какое-нибудь действие даст тому необходимый импульс. Нынешний день принес с собой много решающего, принес и само решение. Преобразования начались. Ева является составной частью этого преобразовательного процесса. Она — мятеж, она — беспокойство. Про нее можно забыть, но от этого она не станет менее действенной.

— Трудно сказать, не знаю, — это Киппенберг говорит в телефон. — Если и да, то не раньше восьми. А уж когда перевалит за восемь, тогда больше не имеет смысла. В общем, после половины девятого ты меня не жди.

Он говорит очень деловито, но приветливо. Звонок его обрадовал, он не испытывает ни тени смущения от того, что те двое слышат каждое его слово: какие бы чувства он ни испытывал, по его голосу этого все равно не угадаешь. Вот почему его крайне удивляет, что телефонный разговор совершенно очевидным образом действует на фрау Дегенхард.

Во всем разговоре только одно главное слово «ты»: «после половины девятого ты меня не жди». Фрау Дегенхард смотрит прямо в лицо Киппенбергу. Сказанное Киппенбергом «ты» положило конец многолетней иллюзии. Она настолько хорошо знакома с жизнью Киппенберга, что ей известно: в этой жизни нет никого, к кому он мог бы обращаться на «ты». Мужчины — еще возможно, но ведь звонила-то женщина. «А кто его спрашивает?» Пришлось довольствоваться ответом: «Я знакомая доктора Киппенберга, и он ждет моего звонка». Этот человек, жена которого находится в Москве, просто не имеет права ждать чьего-то звонка, особенно когда звонит такой молодой голос.

Киппенберг замечает в лице фрау Дегенхард что-то очень для себя удивительное, что-то непонятное замечает, но не воспринимает до конца, потому что разговаривает он с Евой, а следовательно, до конца поглощен этим занятием.

— Да конечно же, получится, — говорит он, — насчет твоей работы. Мне туда надо будет съездить. Скоро. Вероятно, в начале той недели.

И голос Евы:

— В начале той недели будут каникулы. Я тоже поеду.

И опять эта ее прямота, не оставляющая никаких сомнений в том, что она твердо решилась преодолеть самую последнюю дистанцию, которая их еще разделяет. Так почему же, черт побери, в Киппенберге все восстает против ее решимости? Когда доктор Папст сказал, что всего бы лучше этой девушке приехать к ним, чтобы он сам мог увидеть, что она собой представляет, у Киппенберга и в мыслях не было тащиться за тридевять земель вместе с ней. Хотя нет, не надо себя обманывать, в мыслях-то было. С первой минуты ты хотел эту девушку, ты желал ее, сам себе в том не признаваясь, на границе между сном и бодрствованием, когда можно пережить невероятнейшие приключения, чтобы к утру снова их забыть, и не только на этой границе, но и сознательно тоже, не испытывая ни малейшей вины, в те незабвенные минуты в машине, стоянка у вокзала Фридрихштрассе, позавчера вечером, с тех пор не прошло и сорока восьми часов. Но хотеть там или желать, думает Киппенберг, и глаза у него становятся узкими, как две щелочки, — это одно, а жизнь — это совсем другое, и лишь осмотрительный, бесстрастный разум способен совладать с нею.

Может, и в самом деле бывают на свете чувства более сильные, чем те, которые до сих пор пропускала к Киппенбергу цензура его разума, может, и бывают, кажется, так, надо бы всерьез об этом подумать. Впрочем, как бы то ни было, он не собирается наскоро и между делом отдаваться какому-нибудь чувству. Если он сумеет обнаружить в себе великий потенциал заботы, близости, раскованности, он постарается его сберечь, чтобы таким путем прийти к единственному человеку, от которого его, судя до всему, до сих пор отделяет непреодолимая дистанциям прийти к Шарлотте.

— Посмотрим, — говорит Киппенберг, — я попробую хоть на полчасика. Но обещать ничего не могу. Мы связаны сроками, и слишком многое поставлено на карту. Хорошо, тогда позвони завтра, я не могу сейчас долго разговаривать.

Всего наилучшего, тебе тоже, Киппенберг кладет трубку.

Я проговорил по телефону всего полторы минуты и не мог понять, как это фрау Дегенхард за те же полторы минуты так резко переменила свое решение. Она теперь и слышать не желала о том, чтобы участвовать в нашей работе, она и не думала отдавать детей Боскову, во время занятий даже речи быть не может, а на той неделе, когда начнутся каникулы, она вообще предпочла бы взять несколько дней отпуска и съездить с детишками к своей матери.