Дитер Нолль – Киппенберг (страница 53)

Вот только работы у Киппенберга, пожалуй, многовато. Со временем она все накапливается и накапливается. Непонятная раздражительность — явное следствие переутомления. Переутомление где-то в тайниках души провоцирует чувство разочарования. Впрочем, это вполне естественно для человека, который не выбирается из стрессовых ситуаций. В остальном все прекрасно. Киппенберг и Шарлотта живут друг с другом, друг у друга, друг подле друга.

Проживают жизнь друг подле друга.

Бодрствовал ли я за размышлениями или спал, когда на весь дом зазвонил телефон? Во всяком случае, я вскочил, зажег свет и помчался вниз по лестнице, к себе в кабинет. Звонить могла только моя жена, Шарлотта, потому, что я много часов неотступно думал о ней; вообразите, эта абсурдная мысль действительно мелькнула у меня в голове, и я подивился на себя самого и одновременно на ту безмерность ожидания, с какой я схватил трубку, и при этом поглядел на часы. Без нескольких минут двенадцать. Голос: «Вас вызывает Москва». А там теперь около двух часов ночи. Я был готов услышать адский концерт помех и треска, который уже испортил мне вчера оба разговора с Эрфуртом, но в трубке стояла та же мертвая тишина, какая царила во всем доме. А потом из тишины возник голос Шарлотты, так близко, так отчетливо и ясно, словно стояла она рядом со мной. И пусть даже мой разум привык конкретизировать и охлаждать любой душевный порыв, в эту минуту я целиком понимал всю весомость нашего разговора, который через полторы тысячи километров сумел обернуться необычайной встречей.

Шарлотта спросила:

— Это ты, Иоахим?

Эх, не будь я так возбужден. Я даже не помню, что я сказал в ответ, скорей всего, какую-нибудь ничего не значащую фразу.

— Почему ты так кричишь? — опять спросила Шарлотта. — Это же не внутригородской разговор. Я прекрасно тебя слышу.

По ее интонациям я понял, что она старается говорить как можно тише. Ее голос укротил меня, возбуждение спало. В отношениях между мной и Шарлоттой нюансы значили порой больше, чем слова. Я сразу понял, что у нее хорошее самочувствие и хорошее настроение.

— Значит, ты дома, — сказала она, — ну тогда я проспорила бутылку коньяку. Я утверждала, что ты ночи напролет ошиваешься по ночным барам. — Она вздохнула. — Ничего не поделаешь. А я была бы куда как рада выиграть это пари.

И снова эта мягкая ирония, которая меня, как и всегда, обезоруживала и которую я, как и всегда, не мог понять. Впрочем, может быть, я придавал слишком много значения ее словам, может, у нее просто такой юмор. Вот она и в самом деле коротко рассмеялась, угадав мою растерянность. Ее голос, такое близкое дыхание, рядом, в телефонной трубке, привели меня в необъяснимое волнение.

— Ты, вероятно, задаешь себе вопрос, не пьяна ли я, — продолжала Шарлотта. — Да, я пила крымское шампанское, но от шампанского человек не бывает пьяным, от него бывает только приятное возбуждение.

— Я задаю себе вопрос, — отвечал я, — почему тебе надо уехать так далеко, чтобы быть ко мне так неслыханно близко.

Тут она замолчала, потому что и она разбиралась в интонациях. Потом заговорила:

— Я думаю, все дело в том, что они подключают усилитель. А теперь возьми, пожалуйста, карандаш и записывай.

Я придвинул к себе блокнот.

— Твой отец, — сказал я, — каждый день спрашивает меня, не позвонила ли ты, другими словами, имела ли ты успех.

— Успех, — протянула Шарлотта, — а-а, ты про доклад в пятницу. Ну как же не быть успеху? Когда все здесь такие приветливые и вежливые и готовы приветствовать любое достижение, особенно если о нем докладывает женщина.

Передать эти слова шефу я навряд ли мог, а то, что за ними последовало, и подавно.

— Меня только что привезли в гостиницу, — сказала Шарлотта, — каждый вечер я провожу у кого-нибудь в гостях и повсюду встречаюсь с великим множеством людей, которые расспрашивают меня, что у нас слышно в институте. — Опять короткая пауза, потом: — При этом они имеют в виду только вас, в новом здании.

— Шарлотта, — пролепетал я.

— Не перебивай, — продолжала она, — мне стоило немалых трудов выкручиваться из положения. Сегодня, например, в гостях было двое коллег, которые года два-три назад познакомились с Леманом и Харрой в вычислительном центре в Киеве. Они полагают, что Харра и Леман, без сомнения, вспомнят совместные разговоры, которые они там вели. Ты их спроси. Не могу тебе точней сказать, о чем идет речь, я записала лишь несколько ключевых понятий, а уж вы попытайтесь свести их воедино. Они хотели бы подробнее узнать о состоянии вашей работы. Непонятно, почему к ним в руки за последнее время не попадала ни одна из ваших публикаций. А теперь перепиши мои заметки: машинная обработка стохастических процессов, как она выглядит с позиций внедрения. Это тебе что-нибудь говорит?

— Само собой, — отвечал я.

— Второй вопрос, — продолжала Шарлотта, — касается математического моделирования определенных стадий опытов над животными. Они здесь очень этим интересуются. В свое время я тоже об этом слышала. Но поскольку этому у нас не придавали значения, я тоже не особенно интересовалась, хотя это относится к апробации и тем самым должно бы входить в мою компетенцию. Мне было очень неловко, что я ничего не могу им рассказать. Но я сама в этом виновата, я в свое время поддалась влиянию.

Хотя в комнате, кроме меня, никого не было, я поторопился сделать непроницаемое лицо, словно мне надлежало скрыть чувство, которое вызвали во мне ее слова. Мне показалось, будто Шарлотта признательна мне за мое молчание, поскольку я услышал, как она облегченно вздохнула, прежде чем заговорить снова.

— Я пообещала им, — продолжала Шарлотта, — раздобыть ваши последние работы, в том числе и неопубликованные. Может, это было опрометчиво с моей стороны, но ведь работы у вас не засекреченные, а я не могла отказать, понимаешь?

— Еще бы не понять, дурак я, что ли?

— Конечно, нет, — развеселилась Шарлотта, — дураком ты никогда не был, напротив, ты был всегда так убийственно умен, что я за всю нашу совместную жизнь ни разу не могла упрекнуть тебя в том, что ты не считаешься со мной, либо держишься как командир, либо пытаешься хоть немножечко угнетать меня.

Это была уже не шутка, это был такой откровенный серьез, что я растерянно спросил:

— Что ты говоришь? Ты хотела, чтобы я тебя угнетал?

— Не знаю, — отвечала она, — не будь этой поездки, у меня даже вопрос бы такой не возник. Пока я вернусь домой, я, может, додумаюсь и до ответа. И тогда сообщу его тебе. А теперь слушай внимательно, как ты можешь переправить мне эти работы до четверга вечером. Ты записываешь?

— Я слушаю.

И я услышал о некоем профессоре, по фамилии Никулин, по имени Андрей Григорьевич, и записал услышанное. Я узнал далее, что в данную минуту и завтра, в среду, тоже, он проживает и будет проживать в отеле «Беролина», а в четверг улетит домой и что этот самый Никулин — близкий друг того профессора Попова, который сегодня, нет, не сегодня, а вчера вечером так настойчиво расспрашивал о нашей работе, а в свое время ночи напролет дискутировал в Киеве с Леманом и Харрой. Я все это записывал механически, с легким оттенком нетерпения, словно наш разговор был слишком мне дорог, чтобы тратить его на запись подобных указаний: завтра, то есть сегодня, другими словами, в среду я должен лично побывать у вышеупомянутого Андрея Григорьевича Никулина, предварительно с ним созвонившись, он, правда, не понимает ни слова по-немецки — но чего ради я в свое время так преуспел в русском? — и передать ему все материалы для того самого московского Попова, тогда Шарлотта увидится с Никулиным в тот же четверг вечером, а к пятнице все это получит профессор Попов, и вообще никаких накладок быть не может.

Я строчил в своем блокноте, ловя ухом едва слышное тиканье часов, я видел движение секундной стрелки, а каждая секунда все приближала и приближала конец нашего разговора — конец связи такой глубокой, такой доверчивой и доверительной, какую я едва ли когда-нибудь ощущал между мной и Шарлоттой. При этом я вовсе не должен был отгонять впечатления последних дней, напротив, все они присутствовали во мне, все хотели быть облеченными в слова и высказанными вслух.

— Ты все записал? — спросила Шарлотта. — Ну тогда на сегодня хватит.

— Не клади трубку, — взмолился я. — Здесь куча всяких новостей, хотя это уже не телефонный разговор. — Наряду с мучительным желанием выговориться во мне ожили и затруднения, мешавшие мне говорить. Я сказал: — Скажи еще что-нибудь. Скажи, как тебе там нравится.

— Как мне здесь нравится? — повторила Шарлотта, явно забавляясь моими словами. Потом вдруг голос ее изменился, и в ответе прозвучала глубокая задумчивость. — Эта страна, — сказала она медленно и продуманно, словно ей приходилось подыскивать каждое слово, — очень большая. Как ни странно, я это все время ощущаю, даже когда сижу с друзьями в ресторане, или стою в конференц-зале, или уютно лежу в постели у себя в номере, я ощущаю это очень отчетливо, как дома постоянно ощущала тесноту и ограниченность. Понимаешь, это не страна, это целый континент, где я все время осознаю географические размеры как некую возможность, не ограниченную ни временем, ни пространством. Лучше я просто не умею выразить. Я все время нахожусь здесь среди коллег и, по сути, ничего не знаю о людях в этой необъятной стране. Но одно я поняла уже через несколько дней: эта бесконечность достижимого высвобождает в человеке неслыханные силы и пробуждает такое чувство, будто ты черпаешь из неисчерпаемого кладезя возможностей и, сколько ни черпай, у тебя все остается впереди. Это так резко отличается от настроений завершенности у нас дома, что буквально через несколько дней начинает расширяться и твой собственный горизонт.