Дитер Нолль – Киппенберг (страница 44)
Да и Босков еще, выходит, не отстрелялся, потому что он вдруг заявил:
— Если ваш отдел исследований и развития с нашей помощью…
Папст жестом остановил его:
— Неужели я еще должен тебе объяснять, что представляет собой наш отдел исследований и развития? Ты и в самом деле желаешь знать, как мы из последних сил разрабатываем ту либо иную методику? Ты и в самом деле думаешь, что я могу положиться на какую-то там обещанную помощь? Нет и нет, Родерих, для этой штуки у нас попросту нет ресурсов. Ты, разумеется, предложил мне помощь вполне серьезно. Но уж лучше я не воспользуюсь твоим предложением. Я не хочу никого уязвить, я не собираюсь рассказывать, чем кончилось наше обращение к высокой науке, когда мы просто не знали, как быть дальше. Язвительность нам здесь не поможет, и пусть это не прозвучит упреком, если я скажу, что мы шесть дней сидели как на угольях, пока наконец вы изволили позвонить нам и сообщить, что программа у вас есть и что вы готовы помочь нам. В конце концов, и у вас в науке тоже есть свои плановые задания.
— А теперь я хочу кое о чем вас спросить, — сказал я спокойно и как бы между прочим. — Во-первых: если бы вместо этой разработки перед вами лежала завершенная технология и вам предоставили бы право выбора, вы все равно предпочли бы японскую установку?
— Разумеется, нет, — отвечал Папст.
— Во-вторых: удалось ли бы вам в этом предполагаемом случае несколько отсрочить подписание договора с японцами?
— Ненадолго — удалось бы.
— Точнее: на сколько?
Папст замялся.
— Ну, примерно на полмесяца.
— На полтора, — сказал я.
— Только при наличии стопроцентной уверенности, — сказал Папст.
— В-третьих: допустим, у вас есть эта стопроцентная уверенность. До какого времени — самое позднее — у вас остается возможность пробить соответствующее изменение плана?
— Поскольку в данном, предполагаемом случае речь пошла бы о значительной экономии валюты, теоретически — при необходимости — можно бы дотянуть до конца года… Но все это непосредственно зависит от заключения договора. И так просто ответить на ваш вопрос я не берусь. Да и к чему? Имея одну лишь разработку…
— Разработка — это отнюдь не все, чем мы располагаем, — сказал я, всецело полагаясь на то, что Босков сейчас без лишних расспросов подхватит эстафету. — У нас есть еще и отзыв фармакологов, и сетевой план для V 5/0. Молчите, Босков, хотя, разумеется, вы знаете все не хуже меня, вы достаточно часто присутствовали при том, как Вильде проверял программу. — И снова, обращаясь к Папсту: — Вы, помнится, говорили, как из последних сил разрабатываете технологию. Что бы вы сказали, если бы мы сделали это за вас, — «за вас» я выделил голосом, — с мощностью, примерно в полтора раза превышающей японскую. Но это, в-четвертых, означало бы, что нам нужны деньги. Вы не согласились бы…
— Нет! — вскричал Папст. — Не согласился бы. Мочь бы мог — это да. Из научно-технического фонда. Но не согласился бы под одно ваше обещание.
— И наконец, в-пятых, — гнул я свое, — скажите мне четко и определенно, что вам нужно от нас, чтобы послать японцев к черту?
Папст с улыбкой, словно решился принять участие в забавной игре:
— Действующая пилотная установка.
— Без паники, — сказал я. — Вы немножко упрощаете себе жизнь. И вообще это ерунда, потому что запланированные вами мощности мы получим и своим полутехническим способом. А теперь постарайтесь отнестись к моему предложению по возможности серьезно. Что вам требуется, чтобы отказать японцам? Только, пожалуйста, не завышайте требования.
Папст долго глядел на меня. Потом перевел взгляд на Боскова, но у того лицо было непроницаемо.
— V 5/0, — сказал он наконец, — утвержденная, согласованная и разрешенная.
Я расхохотался ему в лицо:
— Тут я вас и подловил! Вы хотите пребывать в роли зрителя. Но мы согласны действовать в одиночку лишь до тех пор, пока нам не удастся убедить вполне конкретные инстанции в абсолютной реальности наших замыслов. С той минуты финансировать начнете вы.
Папст спросил:
— Вы имеете в виду эксперимент с большими загрузками, V-3?
— Вот именно, — ответили, — вплоть до создания полупромышленной модели — по мне, можете называть ее пилотной, — мы хочешь не хочешь будем рисковать в одиночку, транжирить исследовательские фонды, и, если потерпим неудачу, вы уж подыщите для меня по старой дружбе какое-нибудь местечко в своей травоварне. Но как только полупромышленная модель начнет работать, извольте раскошеливаться, потому что в конце этой истории вы огребете все преимущества, а на нашу долю достанется разве что кусочек славы.
Воцарилась тишина. Боскову, должно быть, требовалось время, чтобы справиться с потрясением. Когда молчание стало гнетущим, Папст нарушил его:
— Ладно, если вы предъявите полупромышленную установку, мы возьмем на себя дальнейшее финансирование. Но вам придется очень и очень поднажать. Я со своей стороны сделаю завтра все от меня зависящее, чтобы оттянуть подписание договора до конца квартала. Вообще же, вы меня сбили с толку. Я и представить себе не мог, с чем вы на меня насядете, да, по совести говоря, и не ожидал от вас такой прыти. Если вы не сочтете за нелюбезность, я бы с вашего разрешения ушел сейчас к себе.
— Тебе вовсе незачем просить извинения, — воскликнул Босков, — у тебя достаточно измученный вид.
Он подозвал официанта, чтобы расплатиться. Но Папст заявил с самой категорической решительностью:
— Нет, нет, и прошу вас не спорить. Разумеется, вы были моими гостями.
Он дотошно проверил счет, что официант наблюдал с непроницаемым выражением лица, а проверив, аккуратно сложил и спрятал в бумажник. Босков взглядом дал мне понять, что на сегодня хватит, заказал себе еще пива и, посмотрев на часы, сказал, что за ним должен скоро заехать на машине зять. Я проводил Папста через улицу к «Линден-отелю».
Неожиданно и вопреки всем прогнозам погоды на Берлин накатил своего рода фен. Так что, воспользовавшись почти, можно сказать, теплым вечером, мы еще некоторое время постояли с Папстом у входа. Предложение зайти в бар и выпить виски я отклонил, указав на свою машину. Времени было без двадцати десять. Папст подал мне руку, и я спросил его:
— У вас и впрямь так худо с рабочей силой?
— Да еще как. Самые ужасные слухи, которые до вас доходят, на мой взгляд, сильно преуменьшены.
— Я знаю одну девушку, — продолжал я, — она кончила среднюю школу и прошла производственную подготовку на химзаводе, то есть школу-то она еще не кончила, ей еще сдавать экзамены. И она вбила себе в голову, прежде чем поступать в университет, начать — как мы раньше это называли — с базиса. И чтобы завод послал ее потом в университет. У вас для нее ничего не найдется?
— Ваша родственница? — спросил Папст. — Из Берлина?
— Из моего окружения, — ответил я. — Звучит несколько странно, но она и сама странная девушка и терпеть не может обычных путей. А кроме того…
— Что кроме того?
— Мне кажется, тут не обошлось без юношеской романтики. Другими словами, она питает иллюзию, что у вас и вообще где-нибудь в республике живут по-другому, чем здесь, в Берлине, справедливее, может быть.
— Само собой, нам нужны всякие люди, а уж про специалистов-химиков и говорить нечего — берем десятками. Конечно, если у нее какие-то там иллюзии, долго она не выдержит. Но попробовать все равно стоит. В том, что у нас несколько иной климат, чем у вас, в Берлине, есть некоторая доля истины. Но у каждой медали есть две стороны. Плохое здесь, у вас, это одновременно и широкое, открытое миру, а то, что у нас выглядит более здоровым, может, не только выглядит, но и есть на самом деле, многим — не без оснований — представляется узким и провинциальным. Лучше бы всего, — так заключил Папст, — если бы она для начала к нам приехала. Пусть она сошлется на вас, я сам охотно с ней познакомлюсь.
Тут Папст распрощался со мной, и я сел в машину и поехал в кафе-молочную.
10
Во вторник я приехал на работу пораньше, обуреваемый жаждой действия, но, пожалуй, еще в недостаточно хорошей форме для тех свершений, которые мне предстояли. То, что проспал я всего пять часов, меня ничуть не смущало, а смущало меня неотступное желание поразмыслить о своей жизни, и от этого я никак не мог избавиться. Не то чтобы оно меня парализовало, но, как и все непривычное, оно было тягостно. Лишь много позже я осознал, что во мне совершался продуктивный процесс самоосмысления, на который требуется определенное время.
Босков тоже заявился рано — еще до восьми. Он лишь вскользь помянул вчерашний вечер:
— Здорово вы меня вчера обошли, мой дорогой, ну об этом мы еще с вами побеседуем. Не воображайте, будто вы так просто от меня отделались.
Я, признаться, ждал худшего.
Харра, когда ему вдруг предъявили розовый скоросшиватель, отнесся к нему — как и следовало предполагать — с полным безразличием. Босков и я, мы оба, просидели с ним часа два, он изыскивал настолько закрученные формулировки, которые обволакивали технологический эффект такой дымовой завесой, что хотелось взять проект под защиту, но понять было невозможно.
— Вот теперь пустите-ка в ход свои связи, — сказал я, когда Босков собрался в путь с патентными предложениями.
Босков огрызнулся:
— Толстяк пусть опять побегает, а вы тем временем… Так оно всегда и бывает.