Дитер Нолль – Киппенберг (страница 36)

— Итак, что вы предлагаете? Вы уже предприняли какие-нибудь шаги?

— Какие шаги я мог предпринять? — ответил я вопросом на вопрос. — Сначала мне надо было поговорить с вами. Однако я импульсивно побежал к Шнайдеру, но со Шнайдером было невозможно говорить, он запускал беспроволочный телеграф. А может, оно и к лучшему, другими словами, я просто не знаю, как мне быть, только я стараюсь, чтобы по моему виду об этом никто не догадался. Я знаю, что думаете вы, я думаю то же самое, но потом на каком-то месте застреваю. — Я приподнял скоросшиватель и шлепнул его на стол. — А то, что думаем мы оба, лично мне представляется более чем утопичным.

— Да нет, не так уж и утопичным, я бы, скорее, говорил об упущенных возможностях. — И на лицо Боскова вновь вернулось умиротворенное выражение, но мне было как-то не по себе, ибо я читал его мысли: он, конечно же, думал сейчас про эти два года, за которые из предварительных наметок Харры можно было разработать технологию. Наверно, он вспомнил также, как обивал тогда пороги, чтобы пристроить харровский проект по назначению, и как все эти усилия оказались тщетными. А теперь перед ним лежит японская технология, и Босков — это же по нему видно — не в силах понять, как это все могло произойти. У него это просто не укладывается в голове.

А суть вот в чем: существовало некое учреждение, которое уже тогда перспективно занималось этой проблемой, и два человека могли навести его на это учреждение — Ланквиц и Кортнер. Еще один человек не просто мог, а был обязан, и этот человек был я.

— В свое время, — не глядя на Боскова, заговорил наконец я, когда почувствовал, что молчание становится невыносимым, — в свое время правая рука не знала, что делает левая. — В моих словах даже была доля правды.

— Допустим, — сказал Босков. — Возможно. Очень даже возможно. — Он явно пребывал в глубокой задумчивости. Потом вдруг как-то внутренне подобрался, положил руку на скоросшиватель и сказал: — Утопия, нет ли, но вы правы: она не может служить альтернативой уже разработанной установке, которую только и надо что смонтировать да пустить в ход.

— После того как за нее выложат валюту.

— Пока-то не выложили.

— Не выложили, — согласился я, — не хватает еще двух-трех подписей. Но к завтрашнему вечеру дядюшка Папст соберет их все. Проект внесен в государственный план, но, конечно, если взглянуть с коммерческих позиций, нам пока только сделали торговое предложение. — Я пытливо, с сомнением взглянул на Боскова. Босков должен был сказать решающее слово, не знаю какое, теперь я прикидывал в уме, как бы поскорей выжать из него это слово. И я завершил так: — И предложили очень даже недурной товар.

Босков немедленно отреагировал глубоким вздохом.

— Беда мне с вами, Киппенберг. Если противопоставить этой установке методику Харры, тогда наш внешторг уже в который раз купит десятку за сотню, только на сей раз не по своей воле. — И опять задумался. — Когда предстоят такие расходы, кому-нибудь да заказывают отзыв. Знать бы, кто его писал, ведь с тех пор прошло наверняка не меньше года.

Я потому лишь без особых терзаний выслушал реплику Боскова, что мне с каждой минутой становилось ясней, где искать выход.

— Человек, подобный Папсту, с первого взгляда увидит, какая сделка ему выгодна, а какая нет.

Босков разинул рот:

— Вы о чем?

— Вот о чем: а что, если мы тоже предложим Папсту свой товар?

— На бумаге? — закричал Босков. — Что мы можем предложить? Вы думаете, едва мы с этим заявимся, они нам сразу переменят государственный план? — И он начал размахивать скоросшивателем.

— Ну, вместе с экспериментальными данными Шнайдера нам уже есть что показать, — сказал я.

— Господи, кому нужны данные Шнайдера? — сказал Босков. — А где у нас опытная установка? Тогда ведь ее собрали только для временного пользования.

Босков был прав. Но ведь Шнайдер мог повторить опыты в расширенном масштабе. А если возникнут затруднения, на то есть Хадриан. Он у нас дока по методикам синтеза. Более того, у нас есть Вильде, который за последнее время изрядно продвинулся по части сетевого планирования. И Юнгман уже сколько лет готов к услугам по первому зову. Но если я сейчас выложу все это на стол и тем признаю, что про себя малость обмозговал ситуацию, у Боскова откроются глаза, и мне придется рассказать всю правду, как она есть, а правда может лишить меня его дружбы именно в то время, когда эта дружба мне больше всего нужна. Если же вечером во время предстоящей встречи втроем я заговорю о сетевых планах и завяжется достаточно оживленный разговор, можно будет обойтись без неприятных для меня вопросов, а в один прекрасный день я так или иначе все расскажу Боскову, только не сейчас и не сегодня.

— Не будем спорить насчет терминологии, — сказал я. — Я не силен в номенклатуре различных этапов освоения. Но мы могли бы подсуетиться в этом направлении.

Босков побагровел.

— Вы, кажется, надумали одурачить толстого Боскова! — вскричал он. — Вы, кажется, желаете обвести его вокруг пальца?

— Вы правы, правы, — умиротворяюще сказал я, — путь до промышленного выпуска далек и долог…

— Как до звезд, и вы знаете это не хуже меня.

— А все-таки не из-за масштабов ли начинания мы оба сейчас малость струхнули? Для изменения планов, каким оно представляется вам, надо и впрямь очень много сделать, но, с другой стороны, разве вы при ваших связях…

— Довольно. — Босков перебил меня, хлопнув ладонью по документации Папста и наклонясь вперед так, что при его полноте у него даже перехватило дыхание, выкрикнул: — Вы авантюрист! Вы надумали партизанской вылазкой…

— Без паники, — оборвал я. — Нельзя вечно обзывать меня приспособленцем, конформистом, бесхребетным тактиком, а при нужде я же вдруг становлюсь авантюристом. Вы не видите здесь противоречия? Ни одного дня в своей жизни я не был легкомысленным.

— Я не это имел в виду, — оправдывался Босков, — и прекратите ваши бестолковые речи.

— Хочу сделать одно признание, Босков, — вдруг вырвалось у меня. — Несколькими минутами ранее я уже был готов снова упрятать под замок проект Харры, а Папсту с наилучшими пожеланиями вернуть его экзотическую тисненую папку. Но я не сумел так поступить, и не спрашивайте, что во мне при этом происходило, все сплошь эмоции, а эмоции, как известно, не по моей части. Я уже многое передумал за последнее время, как ни странно, именно после отъезда Шарлотты. Может, когда-нибудь потом я подробнее расскажу вам о своих раздумьях, сейчас же речь не обо мне и не о них. Вы сказали, что здесь мы имеем только бумаги. Но вы не хуже моего знаете, что это куда больше, чем просто бумаги.

— Ну да, ну да, — заговорил Босков нимало не растроганный. — Вы очень красиво говорите и очень убедительно, и я хороню себе представляю, какую борьбу вы вели с самим собой. Но получается довольно нелепо; вы ведь уже два года назад понимали, что мы имеем здесь дело с научной сенсацией. Тем не менее два года назад вы переключили свою вошедшую в пословицу широту взглядов исключительно на теорию, предоставив толстяку метаться по инстанциям, терять два с половиной килограмма своего драгоценного живого веса и задыхаться от досады, потому что ни одна собака этим делом не интересовалась. Вот как обстояло тогда дело, Киппенберг! Хочу надеяться, что в ваших эмоциях — которые, как известно, вам никак не свойственны — хоть немного, хоть чуть-чуть присутствовали такие соображения. Вот бы славно! Мне ведь что всего обидней? Что я уже тогда предвидел: здесь можно без шума, без крика, разом возглавить начинание. А сообразить, что мы сможем в один прекрасный день использовать этот способ при производстве любого медикамента — вот этого, например, хотя в настоящее время его проще простого добывать из растительных экстрактов, — вы могли не хуже меня.

Тут Босков поглядел мне прямо в глаза. Почему же под этим взглядом я не признался ему, какая тут существует связь и как это все выглядело на самом деле два года назад?

Сегодня я знаю почему. Потому что в глазах человека, подобного Боскову, ты можешь заслужить доверие лишь тогда, когда готов открыто признать свою вину. Характер в числе прочих компонентов слагается также из сознания больших и малых бесхарактерностей, совершить которые провоцирует тебя еще далекое от совершенства общество, коль скоро ты несешь ответственность и наделен полномочиями. Тогдашний Киппенберг боялся за свой авторитет, страшился последствий, которые неизбежно влечет за собой правда. Тогдашний Киппенберг сложил свои бумаги и сказал:

— Сегодня вечером мы спокойно обсудим все это с Папстом.

Зазвонил телефон. Босков снял трубку, послушал, сказал: «Ну, разумеется», — и мне: «Это товарищ Ванг». Я хотел уйти, но Босков задержал меня.

— Да вот еще, — сказал он. — Кортнер то и дело срывается. То, что он вымещает злость на подчиненных, не ново, но сегодня он слишком откровенно разыгрывает психа! Очень это скверно для рабочего климата! Кто выше, перед теми лебезит, кто ниже, тех лягает, а стоит ему рявкнуть на кого-нибудь из нашей молодежи — и снова встает во весь рост антагонизм между старым и новым зданием. Вы бы поговорили с ним, а?

— Ни за что. Нет и нет, Босков, тут я не вмешиваюсь. Тут я не могу быть объективным. Я слишком пристрастен.