Дитер Нолль – Киппенберг (страница 33)

Да, история была в высшей степени захватывающая, а Анни получила все сведения из первых рук, от Мицци, жены пострадавшего, с которой поддерживала дружеские отношения на почве — ты, верно, знаешь — рекомендаций по диете, и вот буквально десять минут назад она все узнала, история очень-очень неприятная, представь себе, и это единственная дочь, ты только представь себе, вчера после обеда, как гром с ясного неба, он только и сказал, что у нее утомленный вид, но с чего ей и выглядеть по-другому после трудных экзаменов, но дело вовсе не в экзаменах, ее гнетет что-то, а она тогда говорит — ты даже не поверишь, — она говорит, что не желает идти в университет и что сама решит, кем ей быть, а Мицци все это слышала из-за двери, и она вся обмирала от страха за мужа, его это, без сомнения, ужжжасно потрясло.

И каждый из находящихся в столовой волей-неволей должен слушать, что его это ужжжасно потрясло, и каждый видит перед собой одно и то же лицо, заостренное, с желчным выражением, и видит, как это лицо становится еще более заостренным, принимает еще более желчное выражение.

Ты только подумай, она уже в конце января тайком побывала в университете и заявила, что они могут по собственному усмотрению распоряжаться ее учебным местом, она, мол, на него больше не претендует, а ты знаешь почему? Он вчера вечером связался по телефону с проректором, они близко знакомы, и проректор объяснил ему, в чем дело, ты только послушай: в то время, когда надо было подавать заявление, она действовала по чьей-то указке, а сама еще не знала, что будет нужным и правильным для ее развития, — ну как тебе это нравится? А вчера она заявляет своему больному отцу прямо в лицо, что хочет какое-то время проработать где-нибудь на химическом заводе в провинции и, если она там проявит себя с хорошей стороны, завод сам рано или поздно даст ей путевку в университет, Мицци говорит, ей дома только птичьего молока не хватало, это же просто провокация, иначе не назовешь.

Каждый из слушателей знает, что, когда этот человек заподозрит провокацию с чьей-то стороны, он совершенно выходит из себя даже в институте, а уж дома, где обычно тишь да гладь, он, должно быть, настолько вышел из себя, что те, кто при этом не был, могут только радоваться.

Это, без сомнения, был для него та-а-кой удар!..

Да, удар, без сомнения, был та-а-кой, что он разорался совсем не так, как орет в институте, и не диво, если у бедняжки Мицци совсем сдали нервы, когда ей к тому же пришлось все это выслушивать из-за двери! Ведь ясно и понятно, что его крик был слышен даже на улице.

Сцена, по всей вероятности, была ужасная, и он, по всей вероятности, совершенно вышел из себя. «В какое время мы живем?» — кричал он, Мицци сама слышала, она мне сказала. «Я тебя спрашиваю, мы при социализме живем или нет? Когда каждый задумывается о том, кем ему стать, и хочет чем-то обзавестись и как-то продвинуться, когда любому мусорщику подавай то и подавай се, а вот моей дочери ничего не надо?! Зачем тогда, я тебя спрашиваю, зачем тогда тебе дали возможность кончать среднюю школу? Чтобы ты чему-то научилась. Если ты чему-то научишься, ты что-то будешь уметь, а если ты что-то будешь уметь, ты кем-то станешь. Сегодня каждый что-нибудь делает для своего продвижения, сегодня каждый скотник повышает квалификацию, и только моя дочь, именно моя дочь желает податься в пролетарии, совершенно не считаясь со своими родителями!»

— …здесь мы имеем дело с допотопной логикой, к которой прибегали целители, знахари и шаманы конца мезозойской эры, для того чтобы сохранить свою власть…

Мицци, разумеется, хотела его утихомирить, но все зря. «Оставь нас одних, — сказал он, — ты же видишь, мне надо с ней поговорить». Он даже успокоился и попробовал с ней по-хорошему — правда, правда, Мицци из-за двери все слышала, — чтобы она выбила это из головы, он еще сумеет ее урезонить, и чтобы она не была такая неблагодарная, он ведь прав, бьешься-бьешься всю жизнь, а ради кого? Ради единственной дочери, и вот какова благодарность, подумай о маме, сказал он, неужели ты способна причинить ей такое горе, но она уперлась и ни в какую, и тут у него не выдержали нервы, Мицци проплакала всю ночь, потому что она из-за двери все как есть слышала.

Он больше не кричал, у него сел голос, и сиплым голосом, очень сердито он сказал, что так он и думал, что их дочь никогда ничего не достигнет, иначе и быть не могло при таком образе жизни, уж не думает ли она, что он не в курсе всех ее похождений еще до того, как ей исполнилось семнадцать? Да у нее только этим голова и забита, тьфу и еще раз тьфу, откуда в ней такая испорченность, уж во всяком случае, не от него, вот почему, сказал он, она надумала уехать в провинцию, ха-ха-ха, ей просто надо смыться из дому, он ее раскусил, ей семнадцати еще не было, когда она возвращалась домой в два часа ночи, а почему это она летом устроилась помощницей вожатого в лагерь, ему тоже ясно и понятно, и потом Мицци своими ушами слышала, как он обозвал ее шлюхой, и если она хочет уйти из дому — пожалуйста, скатертью дорога, держать не станем, но только не после окончания школы, а прямо сейчас.

Мерк:

— Спорим, она ушла?

Леман:

— Если допустить, что она не ушла, из этого неизбежно следует, что ее характер сошелся к нулю.

Тогда Мицци вошла в комнату и поговорила с ней как женщина с женщиной: мужчины, они все одинаковы, не относись к этому так трагически, дочка, — но дочка уже сложила свои вещи, а потом Мицци слышала, как она позвонила кому-то из коридора, Мицци не могла понять, о чем она говорила, но, без сомнения, с тем парнем, который во всем виноват, который ее настроил, а когда она и в самом деле собралась уходить, Мицци попыталась последний раз, но получила дерзкий совет не ввязываться в это дело, не то папаша потом целую неделю будет срывать на ней злость, тогда уж и Мицци не выдержала и сказала: как ты говоришь про отца, что это за тон такой.

— Как? — вмешался Харра. — Вы спрашиваете, что это за тон? Это, право же, в высшей степени сдержанный тон, и сообщаю я об этом лишь затем, чтобы придать окончательную шлифовку поведанной вами истории. Не будете ли вы так любезны, моя прекрасная барышня, при очередной беседе по телефону передать вашей Мицци следующее: на вопрос: «Как ты говоришь про отца?» — надлежит отвечать так: «Если бы про вашего папочку говорили в том же тоне, в каком сам папочка имеет обыкновение, опрокинув рюмочку-другую, говорить про нашу почтеннейшую фрау Мицци, это звучало бы примерно так же, как буквальная цитата из папочки, оглашенная в моем присутствии: «Лично я всегда хотел сына, но разве от такого холодильника, как моя супруга, дождешься мальчика?»

Анни даже задохнулась от ужаса. И тогда за всеми столиками пошли комментарии. Но тут вернулся Босков, сел и принялся обводить внимательным взглядом лица присутствующих.

— Что-то здесь не так, — сказал он.

Фрау Дитрих спокойно отозвалась:

— Обычные истории Анни. Можешь только порадоваться, что тебя здесь не было. Но можешь не волноваться, Харра здорово осадил ее.

Но Боскову так и не довелось узнать историю в деталях, потому что дверь столовой распахнулась с таким грохотом, что все смолкли. Вошел Кортнер, и при виде его желчного бледного лица и поджатых губ у людей пропали последние остатки аппетита. Сбоку участливо семенил доктор Шнайдер. Оба подсели к Хадриану, который ради этого случая очнулся и мало-помалу распахнул серые глаза. Фрейлейн Зелигер с обычной пунктуальностью поставила перед Кортнером яичницу. Кортнер что-то пробормотал. Хадриан бросил через плечо: «Анни, пожалуйста, стакан воды». Стакан воды был подан весьма поспешно. Кортнер меж тем извлек из нагрудного кармашка полный набор медикаментов, разложил перед собой на столе трубочки и пакетики и начал по порядку заглатывать панкурмен, билитон, симагель, беллототаль. Затем он принял уже несколько устаревший, но очень хорошо зарекомендовавший себя транквилизатор неосекатропин — для усмирения вегетативной нервной системы, о чем он сообщил Шнайдеру с расчетом, чтобы услышали все остальные. Немного поколебавшись, он принял также свой излюбленный гастробамат.

— Такого рода огорчения тотчас бьют по желудку, — сказал он, и опять это все услышали. Затем он принялся уныло ковырять яичницу. — Желудочные спазмы, — продолжал он, — терзают меня со вчерашнего дня.

— Ты слишком близко принимаешь это к сердцу, — сказал ему Шнайдер.

— Единственная дочь, — отозвался Кортнер, — и вот результат. Всю жизнь тянешь лямку ради этой девчонки, вконец расстраиваешь себе здоровье, и вот благодарность.

— И не дала о себе знать… никаких известий… ничего? — спросил Шнайдер, который сегодня и вовсе забыл про свой обед.

— Она позвонила, — ответил Кортнер. — С полчаса назад. — Он с отвращением доел яичницу, последний глоток вызвал у него отрыжку, он прикрыл рот тыльной стороной ладони. — Прошу прощения! Так вот, я не должен ее разыскивать. Как она со мной разговаривала по телефону — уму непостижимо.

— Не воспринимай это так трагически, — сказал Шнайдер, — нынче этот наглый тон в моде. Ты бы послушал, как иногда высказывается моя доченька. Боже, боже, да если б я всякий раз воспринимал это всерьез…