Дитер Нолль – Киппенберг (страница 30)

Вот какова была мысль Харры, его открытие, которое уже два года пылилось в моем сейфе, и рядом с ним японская установка «на уровне мировых стандартов» выглядела довольно жалкой. Старье, подумал я, безнадежное старье, чересчур громоздко, чересчур дорого, с огромными затратами энергии. А как эти самые японцы разрешают проблему сферических препятствий путем применения сверхвысоких давлений! Какая уж тут оригинальность, здесь оригинальность и не ночевала, здесь настоящему химику никакой радости, это, скорее, для кузнеца, который орудует молотом, — если сравнить со смелостью и элегантностью фундаментального решения Харры.

К разработке был приложен лабораторный журнал Шнайдера и результаты проверки, проведенной фрау доктор Дитрих в отделе апробации, и ее внутренняя рецензия. Существовала и другая писанина, например рабочие указания, адресованные Вильде, которые держались под секретом, никому в нашей группе, кроме меня, известны не были и касались расчета некоторых сеток и расходных смет. Но все это, вместе взятое, никак не могло служить альтернативой роскошной кожаной папке и утвержденному государственному плану.

Поэтому мне оставалось сейчас только одно: спрятать розовый скоросшиватель обратно (и теперь уже окончательно) в несгораемый шкаф. Прикрыть стальную дверь и запереть ее на ключ. Кожаную папку незаметно сунуть в руку доктору Папсту, со вздохом облегчения отправиться в лабораторию к Шнайдеру и заняться там научной работой.

Поступить так не значило бы совершить ошибку. Если и была когда-то допущена ошибка, то с тех пор прошло уже два года. Почему же меня не оставляло чувство вины? Тогда это смахивало на сделку двух барышников — между мной и Ланквицем. И если уж Ланквиц не чувствовал себя виноватым, то у меня и подавно не было для этого причин. А через годик-другой, когда в Тюрингии будет на полную мощность действовать японская установка, можно будет извлечь на свет божий разработку Харры и легко завоевать лавры новатора. И риску никакого. Степень вероятности того, что кто-нибудь докопается до правды, была так ничтожна, что ее можно было вообще не принимать в расчет. Все очень просто.

Разве что придется по возможности избегать Боскова. Впрочем, взгляд Боскова и без того уже вонзился в меня как заноза. Что же до некоей девицы, то никто не собирается — как, впрочем, никогда и не собирался — еще раз с ней встречаться.

Тогда почему я не могу избавиться от сомнений? Все мои раздумья — это эмоции чистой воды. А чувства в расчет не принимаются, ежели ты угодил между жерновами фактов, которые имели место в этом институте уже два года тому назад, иными словами, запутался в сплетении из планов, капиталовложений и технологических проблем. Даже мысль о миллионах валюты не слишком меня задевала; достаточно подумать о фабрике искусственных удобрений в Шведте, чтобы весь проект доктора Папста показался мелкой рыбешкой. С какой стати именно я должен об этом думать? Довольно — и подальше куда-нибудь этот скоросшиватель. Шанс давно упущен, нечего ворошить прошлое, надо помалкивать — таковы требования разума.

Собственно говоря, меня всю жизнь преследовали требования разума — не так, так эдак; вот и теперь я в раздумье покачивал папку на руке. Если трезво поразмыслить, с разумом все обстоит не так просто — я никогда этого не сознавал с подобной ясностью. Допустим, например, что-нибудь получается криво либо косо, а разум выпрямит это что-нибудь, как нужно. Да мало ли совершается в стране противоречащего разуму, когда в тебе все встает на дыбы, и неплохо бы, хотелось бы, следовало бы бороться. И мало ли бывает ночей, когда спасительный сон лишь с трудом находит к тебе дорогу. И мало ли приходится агитировать и уговаривать себя самого и приводить себе самому разные доводы: поменьше эмоций, сохраняй хладнокровие! Начальству виднее, оно располагает информацией, которой у тебя нет, оно больше твоего знает. Ты попираешь себя до полного самоуничижения, чтобы тем самым отбросить обывательскую скорлупу: известное дело, интеллигенция тяготеет к самокритике и разрушительному скепсису, прими все это в расчет! И наконец, а что ты, собственно, можешь сделать? Ты можешь участвовать в планировании, в работе, в управлении, хотя что до участия в управлении, то оно порой сводится к выматывающим нервы попыткам отодвинуть в сторону тот либо иной недостаток; гораздо проще закрыть на него глаза, ибо конструктивная точка зрения и есть самая удобная, она укрепляет государство и собственную позицию. Итак, веди себя хорошо, будь паинькой!

Можно наблюдать немало абсурдного в том, как люди порой в ходе долгих дискуссий загоняют в угол здравый смысл, загоняют до тех пор, пока не уверуют в свое знание, не сознавая, что веруют. Это тоже одна из заповедей разума — время от времени придавать вере больше значения, нежели критическому рассудку. Кто захочет ради ничтожных мелочей ввязываться в экзистенциалистский конфликт с делом, к которому ты неразрывно привязан? Десять лет выжидать на запасном пути, пока однажды, может быть, не восторжествует твоя правда, — это не всякому дано. И только непроходимый глупец согласился бы вылететь из университета лишь потому, что в глубине души считает монаха Менделя не менее умным, чем товарища Лысенко. Кто хочет двигать дело вперед, тот должен приобрести умение порой идти на компромисс. Конечно, человеку не всегда легко помалкивать в тряпочку и соблюдать правила игры… Но к этому привыкаешь, даже если за спиной у тебя маячит такой человек, как Босков.

Подожди еще немножко, тогда ты вообще не сможешь иначе, как помалкивать и следовать голосу благоразумия, тогда доктор Киппенберг окончательно и бесповоротно разделается с Иоахимом К.

Я решительно встал из-за стола. Я никому не дам повода глядеть на меня разочарованно, а тем более — с презрением! Я запер сейф и сунул розовый скоросшиватель вместе с кожаной папкой в свой портфель. Уж не знаю, что там во мне ожило из давно вытесненных чувств, но факт оставался фактом, я сам заварил кашу, и, сколько ни толкуй о благоразумии, если только есть у меня хоть какой-нибудь характер, мне эту кашу и расхлебывать. Я вышел из кабинета, спустился в архив, откопал там лабораторные журналы, журнальные оттиски, подготовленные Харрой, сугубо теоретические работы о зависимости между кристаллическими структурами и стерическими препятствиями и прочие труды, среди них также и по технологии. Все это я перенес к себе в кабинет.

Затем я перешел в лабораторию к Шнайдеру, где тот диктовал фрау Дегенхард данные измерений. Он стоял в белом халате, живописно прислонясь к столу. Поза обычная, шнайдеровская: руки скрещены на груди, голова гордо вскинута. Завидев меня, он оборвал на полуслове и принялся по своему обыкновению качать права:

— Вот это мне нравится: сперва сорвал все мои планы, а потом еще заявляется и мешает мне работать.

— Господин доктор Шнайдер имеет полное право сердиться на вас, — поддержала его фрау Дегенхард, причем в это же самое время она нарисовала в своем блокноте огромный восклицательный знак чуть ли не на всю страницу, а рядом — еще один. — До чего мы докатимся, если каждый будет по собственному усмотрению срывать общие планы.

— Пожалуйста, не так воинственно, — сказал я, — за много лет это случилось в первый раз! Уж, наверно, у меня есть на то свои причины. — Я положил на стол розовый скоросшиватель, раскрыл лабораторный журнал Шнайдера и спросил: — Поглядите вот на это. Припоминаете?

— На что это я должен глядеть? — брюзгливо спросил Шнайдер. — Да этой штуке как минимум два года. На кой мне ляд это старье?

— А ну, без паники, — перебил я, — вы, случайно, не могли бы по новой подогреть это старье и в увеличенном масштабе?

— Почем я знаю, могу или не могу? — отозвался Шнайдер. — Я с тех пор поставил сотню опытов. Я химик, между прочим. А вам бы следовало пригласить мнемониста из варьете.

Фрау Дегенхард рисовала тем временем в своем блокноте огромный восклицательный знак и, дорисовав, обратилась к Шнайдеру:

— Но, Ганс-Генрих, нельзя же быть таким брюзгой. — Со времени последнего институтского пикника ей было предоставлено право называть Шнайдера хоть и на вы, но по имени, однако пользовалась она этим правом, лишь когда бывала недовольна Шнайдером. Теперь она снизу вверх глядела ему в лицо. — Ну что вам стоит быстро пробежать глазами эти несколько страничек? Вам не следует быть таким раздражительным, это очень плохо отражается на вашей внешности!

Насадив на лицо свою голливудскую улыбку, Шнайдер взял скоросшиватель. Но тут зазвонил телефон. Фрау Дегенхард сняла трубку и протянула ее Шнайдеру, бросив коротко: «Анни!» Я стоял достаточно близко, чтобы тоже слышать торопливый и возбужденный голос фрейлейн Зелигер, но недостаточно, чтобы разбирать слова. Шнайдер вдруг заволновался, скоросшиватель выпал у него из рук. «Господи!» — воскликнул он. И еще раз: «Господи!» И потом: «Быть этого не может!» Когда он положил трубку, лицо его пылало огнем вдохновения.

— Кортнер пришел, — сказал он задыхаясь. — Только что. У него прескверное настроение, и он сразу проследовал к шефу. А знаете, в чем дело? Зелигер говорит, у него дочка сбежала, самым форменным образом смоталась вчера из дому, уложила чемоданчик — и поминай как звали. Кортнер всю ночь не сомкнул глаз. Он понятия не имеет, где она. Зелигер уверена, что за всем этим скрывается какой-нибудь мужчина, потому что, когда девушки бегут из родительского дома, за этим всегда скрывается мужчина. Три года назад, когда, помните, эта Шульцен из отдела апробации махнула через Венгрию на Запад, за этим тоже скрывался мужчина, этот юбочник, постойте, как же его звали… ну, гинеколог из…