Дитер Нолль – Киппенберг (страница 115)
Кортнер вздрогнул, хотел было что-то возразить, но фрау Дитрих не дала ему рта раскрыть.
— Изучайте себе спокойно этикетки, каждый должен расширять свой кругозор! — заметила она с сарказмом.
— Я просил бы вас не отвлекаться от существа дела! — произнес Ланквиц, который пропустил мимо ушей упрек в произволе.
— Да, вернемся к делу, — согласился Босков. — Так вот, что касается нашего министерства, кстати, вам передавали привет, господин профессор. Они действительно были готовы, как это у вас там сказано, рассматривать вопрос о передаче разработки метода Харры. Правильнее будет сказать, что они получили от вас работу Харры и, естественно, ею заинтересовались. Но давайте называть вещи своими именами — никаких возражений и быть не могло, потому что о наших планах почти никто ничего не знал, а кто знал, как, например, товарищи из министерства финансов, те были как раз несказанно рады, что появилась возможность сэкономить миллионы в валюте! Давайте, профессор, начистоту: в какой мере и кто освободил институт от громадной нравственной ответственности за расход валюты? К сожалению, мы не можем дожидаться, когда высшие инстанции решат вопрос, какая организация должна разрабатывать наш метод, потому что в любом случае решение будет принято слишком поздно. Плохо ли, хорошо ли, но это значит, что мы должны в первой инстанции, то есть прямо здесь и сейчас, принять единственно возможное решение!
Ланквиц был в растерянности и бросил взгляд на Кортнера. Кортнеру было явно не по себе. Правда, в присутствии Боскова он никогда себя хорошо не чувствовал. Но сейчас деваться некуда, нужно действовать, что-то отвечать, хоть он и предпочитал вести разговоры один на один.
— С тем, что говорит коллега Босков, нельзя не согласиться. — Голос его с каждым словом звучал все тверже. — Я бы хотел только заметить, что, обсуждая решение господина профессора, конечно, если он вообще намерен его обсуждать, нужно руководствоваться исключительно интересами дела, и ничем другим.
— Естественно, — пожал плечами Босков. — А чем же еще руководствоваться?
И тут Кортнер проявил неожиданную смелость. Если бы, как прежде, я стремился к лавированию и тактическим уловкам, то у него стоило бы кое-чему поучиться: хитрости, например, расчету и еще совершенному бесстыдству.
— Я смотрю на все диалектически, — продолжал он чуть ли не дружеским тоном. — Даже в чисто профессиональных вопросах всегда имеется политическая сторона. А наш коллега Босков — человек, мыслящий исключительно политическими категориями и руководствующийся политическими соображениями, поэтому меня нисколько не удивляет, что естественное желание сделать подарок предстоящему партийному съезду сильно повлияло на его оценку риска, которому мы себя подвергаем.
Молчание.
— Да, каждый оценивает ситуацию по-своему и высказывает свое мнение, — задумчиво произнесла фрау Дитрих. — Господин Кортнер о Боскове, а я о господине Кортнере. И все мы, конечно, руководствуемся политическими мотивами: только каждый на свой лад!
Кортнер после этих слов побледнел еще больше, лицо у него вытянулось, теперь уже он смотрел на Ланквица в поисках поддержки, и тот поспешил ему на помощь.
— Мы все тут политически мыслящие люди, — сказал он, — да иначе и быть не может, коль скоро заботой каждого из нас является общее благо! Итак, общее благо — это первое, второе — статут нашего института как чисто исследовательского учреждения и третье — разного рода соображения технического характера. Вот мотивы, которые определяют мои действия.
— Все это прекрасно! — заметил Босков. — Но сейчас мне нужно, чтобы вы четко и ясно ответили: почему мы должны прекратить работу?
— На то есть достаточно серьезные причины, связанные с моим пониманием задач, стоящих перед институтом, — заявил Ланквиц тоном, который должен был придать его словам некий окончательный смысл.
— Как вы неоднократно подчеркивали, — сказал Босков, — в вашей компетенции только медицинские вопросы, то есть связанные с фармакологией. Поэтому я пригласил коллегу Дитрих, компетентность которой…
— Оставим ненужные споры! — прервал Боскова загнанный в угол Ланквиц. — Я хочу, чтоб вы поняли: речь идет не о том, что какая-то деталь вашего плана кажется мне сомнительной. Мои соображения носят более общий характер. Кстати, ваш самый талантливый сотрудник, чью разработку вы, собственно, и должны были воплотить в жизнь, не стал бы отказываться от этого предприятия, если бы оно не представлялось ему совершенно авантюрным.
— Я еще не говорил с Харрой, — спокойно ответил Босков. — Но если бы у него были принципиальные возражения, он высказал бы их на рабочей группе. Господин профессор, мы с уважением относимся к вашим сомнениям. Но мы всё очень основательно продумали и реально оцениваем трудности, стоящие перед нами. В содружестве с доктором Папстом и его предприятием мы их преодолеем.
Это было сказано так решительно, что Ланквиц совсем потерял голову.
— Отдавая вам должное, коллега Босков, хочу заметить, что для подобных заявлений нужно обладать, кроме неких общих представлений, еще и научной квалификацией, которой вы в силу определенных обстоятельств, к сожалению, не обладаете.
Босков молчал. И действительно, не он должен был ответить Ланквицу на этот чудовищный выпад. Если вдуматься, говоря о недостаточной квалификации Боскова, Ланквиц делал ударение на будто бы ничего не значащих словах:
Я невольно повернул голову и встретился глазами с Босковом, это был один из тех моментов, когда мы безоговорочно поддерживали друг друга. Теперь все взгляды были устремлены на меня, и я понял, что настал мой черед и каждый из присутствующих ждет от меня последнего, решающего слова.
Шарлотта не скрывала, что возмущена поведением отца, фрау Дитрих, видно, была несколько удивлена тем, что я медлил с ответом, а Ланквиц, хоть и делал вид, что спокоен и уверен в своей правоте, вероятно, сам был напуган собственными словами. Совершенно уже потерявшись, он взглядом попросил поддержки у Кортнера.
Кортнер, как и все в эту минуту, не отрывал от меня глаз. В глубине души он отнюдь не был уверен в успехе, Напротив, он, по-видимому, ждал сейчас от меня всего чего угодно. Поэтому он и без умоляющих взглядов шефа понимал, что необходимо действовать.
— Ведь мы уже вчера сошлись с тобой, Киппенберг, во мнении относительно решения, принятого профессором, — обратился он ко мне, состроив свою приветливую улыбочку. И, повернувшись к Ланквицу, добавил: — Да иначе и быть не могло!
Как отреагировал бы на это заявление доктор Киппенберг шестьдесят седьмого года двумя неделями раньше, сказать трудно. А с Иоахимом К. тех первых лет Кортнер не рискнул бы так себя вести. Но в тот момент я не был ни тем, ни другим и поэтому стал жертвой провокации. Как личность, я вернулся к самым первым ступеням своего развития, так сказать, в подростковый возраст и в эти секунды, когда все замерев ждали от меня каких-то действий, я боролся с поднявшимся во мне яростным желанием использовать свое физическое превосходство и дать Кортнеру по роже, да так, чтобы он никогда больше не осмелился раскрыть свою скверную пасть. Такой возврат к прошлому, когда я, будучи учеником на фабрике, несколько раз вступал в жесточайшие драки, редукция моего интеллекта к кулачному праву была лишь доказательством моего бессилия перед Кортнером и выражением полного человеческого банкротства. В тот решающий момент я не понимал этого. А когда понял, было поздно.
Ибо секунды переросли в минуту, и Ланквиц сказал Боскову:
— Вот видите, коллега, вашего мнения никто не разделяет.
Босков резко повернулся и вышел из лаборатории.
И я видел, как сразу изменились у всех лица: у Ланквица оно выражало явное облегчение. У Кортнера… нет, триумфа на его лице не было. Он дружески и немного заискивающе мне улыбался, ну, конечно, ведь мы теперь два сапога пара. Я посмотрел на Шарлотту, никогда ее лицо не было так выразительно. Я часто не понимал своей жены, потому что никогда не замечал у нее открытого проявления чувства, направленного на кого-то другого, а не на меня. Теперь впервые я понял Шарлотту по-настоящему. Ибо увидел, как в продолжение этой сцены на лица ее отразилась вся гамма переживаний. Сначала было ожидание, потом, после слов Ланквица, возмущение и вместе с тем призыв ко мне, удивление, сменившееся растерянностью, затем снова эта серьезность, какую легко можно было принять за покорность судьбе, а под конец одно презрение, во всяком случае, так мне показалось. И то, как фрау Дитрих покачала головой, покидая лабораторию, могло только означать, что она ничего, кроме презрения, ко мне не испытывала.
Я почувствовал легкое головокружение, подкатила сильная дурнота, ну что ж, это естественно, без сомнения, тошнило меня от самого себя.
Я вышел из лаборатории. В секретариате фрейлейн Зелигер протянула мне телефонную трубку. «Это вас», — пришлось ей повторить свои слова несколько раз, прежде чем до меня дошло, что она обращается ко мне.