Дирк Хуземан – Фабрика романов в Париже (страница 29)

– Вот как? – сказал он и попытался улыбнуться. – Я из Франции, и я в этом городе гость. Лондонцы, донцы, видимо, питают к приезжим определенное недоверие.

– Из Франции? – спросил кто-то из двух полицейских – Питермэн или Хикс. – С таким-то цветом кожи?

На смену испугу пришла белая ярость.

– Вы правы, месье. Мой отец был темнокожим, а дедушка – обезьяной. Но в вашем случае эволюция, похоже, пошла вспять.

– Обыскать его! – приказал их главный, сержант Красная морда.

Александра схватили сильные руки. Ему захотелось дать им отпор, но он подавил порыв. Если уж они изобличили его, то, по крайней мере, нужно принять это с достоинством.

Рука Диббса скользнула в левый карман сюртука Александра, выудив оттуда амулет.

– Что это здесь у нас? – спросил полицейский.

– Семейная реликвия, доставшаяся мне от отца, – ответил Александр. – Генерала Тома-Александра Дюма, чей сын – один из самых известных писателей своего времени.

– Придется ему выцарапывать следующую работу на стене лондонской камеры, – ответил сержант.

Дюма задержали. На дороге их ждал пароконный экипаж. В салоне были большие зарешеченные окна. В Париже в таких повозках перевозили отловленных собак. Александр поднялся по маленькой лестнице и сел на узкую деревянную скамью. Как же ему спастись? Если бы он только мог написать друзьям в Париже! Но они побоялись бы помогать беглому изменнику родины.

Погруженный в мрачные раздумья, он наблюдал в окно, как сержант Диббс беседует с двумя мужчинами перед входом в музей. Один из них стоял к Александру спиной. Другим был тот самый парень в твидовом берете, благодаря которому у Дюма появилась возможность украсть амулет. Желчный ябедник! Выскобленная вошь! Должно быть, это он заметил и выдал его.

Сержант Диббс указал на что-то у себя в руке. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть, что он держал в ладони, но Александр мог поручиться своим происхождением – это точно был амулет. Писатель прижался лицом к холодным прутьям решетки, пытаясь получше разглядеть происходящее. Теперь Диббс передал амулет второму мужчине. И тот забрал подвеску себе! Значит, это был директор музея, обрадовавшийся, что ему удалось так быстро вернуть украденный артефакт.

Мужчина обернулся, улыбнулся Александру, приподнял цилиндр, с насмешкой поприветствовав его, и ушел. То был магнетизёр Этьен Леметр.

Глава 24. Брюссель, гостиница «Ламбермон», декабрь 1851 года

Брюссель завалило снегом. Выходить на улицу никому не хотелось. Беженцы из Парижа теснились в трактире при постоялом дворе «Ламбермон». В пивной было невыносимо жарко и душно.

Инвалидное кресло Анны было зажато между побеленной стеной трактира и господином в промокшем зеленом клетчатом пальто. Пахло разлитым и распитым пивом. Люди в трактире гудели. Но не из-за веселости, вызванной алкоголем. Со всех сторон сыпались не шутки и насмешки, а ругательства. Гости без конца ворчали, брюзжали и бурчали. Отчаявшиеся то и дело вскакивали, на миг забыв, что они братья, ведь их постигла одинаковая участь, и принимались дергать друг друга за рукава или жилеты. Резкие слова сменялись сильными ударами. Крепкий мужчина в изысканном наряде сидел на полу и плакал, уткнувшись в узловатые руки. Трактирщик «Ламбермона» разливал по кружкам водку, ведь этот напиток быстрее всего притуплял измученные беспокойством умы и придавал некоторым мимолетную смелость.

Анна отпила так называемого «вина для троих мужчин»[64]. В «Ламбермоне» говорили, что того, кто хочет его выпить, должны держать двое мужчин; третий же должен его поить. Вино, отдающее пробкой – только оно и оставалось в бочке у трактирщика, и только его Анна могла себе позволить.

Достав из-под столика кошель, графиня высыпала содержимое на платье. Перебрав монеты, она обнаружила, что у нее осталось десять франков. На билет из Лёвена в Брюссель она потратила два франка. Теперь этих денег не хватало, чтобы добраться до Дюнкерка, а оттуда до Лондона. Она уже два дня была в Брюсселе. Тем временем Леметр бесчинствовал в Лондоне. А Дюма бродил по английской столице, даже не подозревая, в какой опасности оказался.

Анне нужно было продолжать путь. Правда, она не знала, где найти писателя. Однако он искал амулет. А тот был в Британском музее. Анну так и подмывало что-то предпринять. Больше всего ей хотелось вскочить и побежать в Англию.

Она пыталась отыскать в Брюсселе работу. Должно же было найтись какое-то занятие и для нее, надломленной женщины. Но город был полон беженцев, которые не могли ни уехать, ни вернуться на родину, и у них тоже заканчивались деньги. А эти люди были здоровыми и сильными.

О работе няней или учительницей не могло быть и речи. Анна недостаточно хорошо владела местным диалектом. К тому же преподавание требовало много времени. Она же хотела покинуть Брюссель как можно скорее. Анна попыталась получить место помощницы по кухне. Но стоило ей только въехать в ресторацию на инвалидной коляске, как повариха отправила ее обратно. Так же с ней обошелся и изготовитель наперстков. А вот кожевник, к которому она поехала на окраину города, проявил сострадание и взял ее в помощницы. Но когда Анна везла ведро с вонючим корьём через участок, жижа расплескалась и запачкала левое колесо инвалидного кресла. Она поблагодарила участливого кожевника. Тот сказал, что из-за запахов, сопровождавших его профессию, общество отвергало и его самого. Анна сжимала в руке один франк. Она пыталась заработать, но это был весь результат ее усилий.

Англия все сильнее отдалялась от нее.

Пока что у нее хватало денег на постель в переполненной каморке гостиницы «Ламбермон». Но еще несколько дней – и Анна окажется на улице. Будь она Дюма, она бы наверняка одолжила какую-то сумму, не стыдясь и не мучась мыслями о том, что ей придется вернуть эти деньги. Александру надо было лишь взбрызнуть бороду духами и сказать пару льстивых слов. Она внимательно разглядывала соседа. Промокший господин в зеленом сидел, уставившись на стол, на котором остались прожженные пятнышки от сигар и липкие ободки от стаканов. Анна представила, как обратится к нему, представится и попросит денег. Она поежилась. Уж лучше замерзнуть в снегу, чем потерять достоинство.

К ее столику проталкивался какой-то мужчина. На нем было синее пальто до колен. Из-под него виднелся дорогой высокий стоячий воротник с замком-задвижкой. На черном шелковом цилиндре не было ни пятнышка. Его белые кожаные перчатки были столь же безукоризненно чисты. Этот мужчина не был беженцем. Большие карие глаза впились в Анну. Губы расплылись в улыбке, но его лицо при этом скривилось так, будто мышцам это движение было чуждо.

– Сударыня. Разрешите мне сесть к вам за столик? – спросил он по-немецки.

Ее земляк? Нет. Он говорит с акцентом.

– Если вам удастся найти место, – сказала Анна.

Это казалось невозможным. Все скамьи были заняты. Стулья делили сразу два человека, а иногда и больше.

Наклонившись к соседу Анны по скамье, гость прошептал что-то ему на ухо. Двое мужчин быстро переглянулись. Затем человек в зеленом освободил место.

Анна почувствовала, как ткань синего пальто трется о платье. Она попыталась отвернуться в другую сторону, но тут ее уже снова прижали к стене.

– Откуда вы знаете, что я говорю по-немецки? – спросила Анна.

Она чувствовала себя неуютно рядом с этим незнакомцем. От него пахло сладковатыми духами, с которыми он явно переборщил. Анне даже захотелось, чтобы вернулся ее сосед, вонявший уличной грязью.

– Я наблюдал за вами, – сказал незнакомец. Он взял Анну за руку. – Меня зовут Виктор Шувалов. Я русский. Я в Брюсселе проездом. – Он поднял стакан Анны к носу. Могу ли я заказать вам что-нибудь получше? В приличном месте?

Анна испугалась. Этот мужчина собрался делать ей авансы? Быть может, он пользовался бедственным положением беженцев в корыстных целях? В «Ламбермоне» рассказывали ужасные истории. Они должны были предостеречь постояльцев, ведь легковерие – дочь беды.

– Нет, спасибо, – отказалась Анна. – Это очень любезно с вашей стороны.

Она могла похвалить этого русского за прекрасный немецкий. Однако графиня проглотила этот комплимент. Ей не хотелось воодушевлять незнакомца.

Судя по всему, в этом не было необходимости.

– Как вам угодно, – сказал Шувалов.

Теперь его голос зазвучал иначе. Он говорил как человек, который беседует с тугоухим и боится, что его неправильно поймут.

– Я порой бываю в «Ламбермоне», – объяснил русский. – И я видел вас здесь уже несколько раз.

– Господин Шувалоск, – перебила его Анна. Она нарочно произнесла имя неправильно. – Мне нужно к себе в комнату. Пожалуйста, пропустите.

– Сперва выслушайте меня, – повелел ей Шувалов. – Вам не нужно меня бояться. Я вам не наврежу. Я не из тех, кто нападает на женщин. – Он провел по пальто указательным пальцем в перчатке. – Разве я похож на того, кто ищет подобного?

Слова его звучали ударами молотков.

– Скажите, что вы от меня хотите, – потребовала Анна. – А потом выпустите меня. Или я позову на помощь.

– Поймите, прошу вас! Я попал в очень скверное положение, – объяснил русский. – Быть может, оно даже хуже, чем у окружающих нас людей. – Он помолчал, о чем-то задумавшись. – Я путешествую по Европе. Вместе с женой. Она тяжело больна и, вероятно, умрет через год или два. Поэтому мы и отправились в путь: посмотреть красоты мира, пока еще не слишком поздно. Но несколько дней назад болезнь обострилась, и теперь Надя больше не может ходить. Мне нужно инвалидное кресло. Но в этом городе такого не раздобыть. И тут я увидел вас. – Он снял левую перчатку и нежно провел рукой по колесу, прижимавшемуся к его ногам. – Продайте мне эту коляску. Это уникальный экземпляр – ничего подобного я раньше не видел. Я заплачу столько, что вы сможете купить себе десять новых кресел, куда бы вы ни отправились.