Дионисий Шервуд – Шесть процентов надежды (страница 1)
Дионисий Шервуд
Шесть процентов надежды
Аудитория №1 Гиперборейского технического университета своим видом напоминала кратер потухшего вулкана, превращённый в идеальный амфитеатр. Три сотни мест поднимались уступами к потолку, с которого свисали голографические проекторы, похожие на сталактиты.
В этот час здесь не нашлось ни одного свободного кресла. Более того – студенты сидели на ступенях, стояли у стен, а самые настойчивые заняли места в проходах, вытянув шеи, чтобы видеть кафедру. Курс "Проектирование пространственно-временных переходов" читал сам Аркадий Валентинович Вернер. Легенда. Живой музейный экспонат, чей портрет висел в главном зале Музея космонавтики на Земле, между портретами Королёва и Циолковского.
Его имя было выгравировано на памятной плите у первого коллапсара, разорвавшего пространство в системе Тау Кита. Его формулы до сих пор входили в каждый учебник гиперфизики. И сегодня, в свои сто сорок лет, хотя выглядел лишь на сорок пять, он всё ещё читал лекции. Он делал это не потому, что нуждался в деньгах, ведь Корпус платил ему пожизненную стипендию, в десять раз превышающую оклад обычного ректора.
Студенты, заполнившие аудиторию, принадлежали к новой породе. Все они прошли жесткий отбор и носили на висках компактные экзокортексы – усилители мыслительной деятельности, позволяющие производить сложнейшие расчёты в уме. Эти серебристые пластины, плотно прилегающие к коже, были их отличительным знаком. Без них они все равно оставались гениальными молодыми людьми – лучшими из лучших, прошедшими многоступенчатый конкурс. Но с ними они превращались в вычислительные машины, способные за секунду обработать такие массивы данных, которые полвека назад требовали серверных ферм.
Их называли "вычислителями". Попросту, это была элита инженерного факультета. Это были те, кто через год уйдёт в корпорации, получит патент за очередной прорыв и станет новыми звёздами инженерии. Они практически не делали ошибок в расчётах, мгновенно усваивали любую информацию и привыкли мыслить исключительно категориями эффективности.
Но сегодня они выглядели обеспокоенными.
Вернер опаздывал на семь минут. Для него, педантичного до дрожи, это было неслыханно. Гул в аудитории нарастал. Кто-то перебирал конспекты на планшетах, кто-то, прикрыв глаза, шевелил губами, прокручивая в голове формулы. Эмоции, если и возникали, быстро гасились – это было неэффективным расходом нервной энергии.
Наконец дверь за кафедрой бесшумно скользнула в сторону, и в аудиторию вошёл профессор Вернер.
Он был невысок, подтянут, в старомодном чёрном свитере без опознавательных знаков – ни логотипов Корпуса, ни нашивок университета. На левой руке он носил механические часы, которые заводил вручную каждый вечер, вызывая недоумение у молодых коллег. Его лицо с резкими скулами, гладкой кожей, но с глубокими морщинами вокруг глаз казалось вырезанным из старого дерева – регенерация не смогла стереть все следы истинного возраста. Но самое главное были глаза. Серые, с едва заметной желтизной по краям, они смотрели на зал с усталостью, которая не лечится никакими курсами омоложения. Это была усталость человека, который увидел за свою жизнь слишком многое.
Он поднялся на кафедру, положил на неё только один предмет – старую, потёртую папку. Ни электронных конспектов, ни планшетов, ни экзокортекса. Студенты переглянулись. Это было странно.
Вернер поднял голову, медленно обвёл взглядом амфитеатр, и в аудитории наступила тишина, которую невозможно сымитировать, когда настоящий авторитет смотрит на тебя.
– Добрый день, – сказал он негромко, и встроенные в стены акустические панели разнесли его голос по всем рядам.
Он сделал паузу. Затем нажал кнопку на пульте управления, и аудиторию накрыла странная, непривычная тишина. Студенты замерли, пытаясь понять, что изменилось. А изменилось то, что исчез белый шум – звукоизоляция, которая всегда работала на понижение внешних помех, была полностью отключена. Теперь сквозь стены доносились далёкие шаги, обрывки чужих голосов, гул вентиляции.
Это было… непрофессионально. Неэффективно.
Вернер не стал активировать голографическую панель, где должны были развернуться трёхмерные схемы коллапсара для гиперпривода. Вместо этого он медленно обошёл кафедру, опёрся рукой о её край и, к полному изумлению зала, сел прямо на столешницу, скрестив ноги.
Несколько секунд он молчал, разглядывая свои руки. Кто-то из студентов кашлянул. Кто-то шепнул соседу: "Что с ним? Память отказала?"
– За последние сто лет, – наконец сказал Вернер, и его голос прозвучал настолько обыденно, что это прозвучало почти кощунственно, – инженерия достигла невероятных высот.
Он поднял глаза.
– Мы можем свернуть пространство. Мы можем создавать материю из вакуума. Мы построили города на трёх планетах в трёх разных звёздных системах. Я научил вас, как это делать. Вы знаете больше, чем знал любой инженер в истории человечества. Вы – лучшие.
Аудиторию накрыла атмосфера недоумение. Это звучало совсем не так, как должно начинаться лекции.
– Но сегодня, – продолжил Вернер, и его голос чуть заметно дрогнул, – перед тем как вы покинете учебные корпуса, я хочу поговорить о том, о чем молчат учебники.
Он замолчал, словно собираясь с силами. Студенты переглядывались. Кто-то на галерке начал записывать слова профессора на планшет – на всякий случай. Но большинство просто ждало.
– Я хочу поговорить о том, с какой целью мы это делаем, – сказал Вернер.
Повисла секундная пауза. Затем по залу прокатилась волна напряжения, переглядываний, едва заметных жестов. На третьем ряду кто-то поднял руку, и Вернер, помедлив, кивнул.
– Профессор, – сказал высокий студент с идеально симметричным лицом и голосом, лишённым интонаций. – У меня через час расчётный практикум. Если вы не будете давать материал по гиперприводам, я, с вашего разрешения, пойду готовиться.
По залу прошёл одобрительный ропот. Кто-то согласно закивал. Время – ресурс, и терять его на философию было непривычно.
Вернер медленно слез со стола. Он не рассердился, но и не улыбнулся. Он просто посмотрел на студента, поднявшего руку, и сказал:
– Иди.
Тот на мгновение замер, так как, видимо, не ожидал такого быстрого согласия. Затем поднялся, перекинул через плечо сумку и направился к выходу, стуча подошвами по ступеням. Его уход подчёркивал тишину, которая снова воцарилась в зале.
Вернер проводил его взглядом, дождался, пока дверь закроется, и повернулся к оставшимся.
– Кто ещё хочет уйти? – спросил он спокойно. – Я не держу. Практикум – дело важное. Схемы коллапсара вы найдёте в библиотеке. А то, о чём я хочу сказать, в библиотеке не сыскать.
Никто не двинулся. Вернер кивнул, словно ожидал этого, и снова сел на край стола.
– Тогда слушайте, – сказал он. – Потому что я расскажу вам то, за что меня хотели исключить из Корпуса. И то, за что меня до сих пор ненавидят некоторые ваши будущие работодатели.
Он замолчал, медленно обводя взглядом ряды.
– Вас учили, что инженер – это тот, кто решает задачи. Чем сложнее задача решена, тем лучше инженер. Вы верите в это. И я когда-то верил.
Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.
– А потом я решил задачу, которая казалась мне вершиной карьеры. Я сделал двигатель, который быстрее всех доставил корабль к звёздам. Я получил премию, меня носили на руках, мои формулы легли в основу нового поколения гиперприводов. Это был триумф.
В его голосе появилась странная хрипотца.
– А через три года я стоял на кладбище и смотрел на имя, выбитое на камне. И понимал, что этот двигатель, моя лучшая решенная задача, моя гордость… он убил человека, которого я любил больше всего на свете.
Он поднял глаза. В них не было слёз, но было что-то более страшное – пустота, занявшая то место, где когда-то была боль.
– Поэтому сегодня я хочу поговорить с вами не о том, как строить двигатели. А о том, какой ценой. И о том, что вы будете чувствовать, когда поймёте, что могли бы сделать иной выбор, но не сделали.
Он выпрямился, и в его фигуре вдруг проступила жёсткость, которой не было в начале.
– Если вас это не интересует – выход там же. Если интересует – оставайтесь. Но предупреждаю, что после этой лекции вы, возможно, перестанете считать себя великими инженерами. А может быть, наоборот – впервые ими станете.
Вернер не торопился говорить дальше. Он сидел на краю стола, раскачивая ногой, и смотрел в зал так, будто видел каждого сидящего перед ним впервые. Тишина, наступившая после его последних слов, стала слишком неловкой. Студенты переглядывались. Кто-то нервно постукивал пальцем по планшету, кто-то снял с виска экзокортекс и принялся протирать его краем рубашки – жест, который здесь, в святая святых инженерной мысли, был равносилен тому, чтобы перекреститься.
Вернер наконец шевельнулся. Он потянулся к пульту, и над кафедрой с тихим шелестом развернулась голографическая панель. Студенты оживились – наконец-то формулы, схемы, привычный мир цифр и векторов.
Но на панели не появилось ни одной формулы.
Вместо этого Вернер вывел на голоэкран старое, слегка поцарапанное фото. Оно было трёхмерным, но нечётким – видимо, переснятое с физического носителя, сделанного ещё в прошлом веке. Молодая женщина с короткими светлыми волосами сидела на какой-то скамейке, прищурившись от солнца, и держала в руках раскрытую книгу. Обычное лицо. Обычная улыбка. Ничего героического.