Дион Форчун – Жрица моря (страница 55)
Приближалось наше первое Рождество вдвоем, о котором я давно думал со страхом. Этот праздник был одновременно годовщиной ухода Морган — я так и не смог назвать это смертью, так как не был уверен, мертва она или нет — и рождественские колокола и колядки ассоциировались в моем мозге с теми тяжелыми днями. Кроме того, мне нужно было устроить рождественский праздник для Молли. В городе мы везде чувствовали себя париями. В обычном состоянии это не огорчало ни меня, ни, думаю, ее (во-первых, по причине ее отца, а во-вторых — по причине отчима); но ближе к Рождеству это чувствовалось все заметнее: каждый желал другому мира и добра, в то время как сам был этого лишен. Я даже думал, что если в этом году сестра вновь пригласит меня на вечеринку «Союза девушек», то я, наверное, соглашусь. Но даже она не вспомнила о нас! Она так никогда и не простила мне, что я, избив ее, отказался идти в тюрьму.
Я зашел в банк, чтобы взять немного наличных на время праздников; кассир сказала мне, что меня желает видеть управляющий. Я удивился, с какой стати я вдруг понадобился ему — может быть, это были проделки сестры, рассчитывающей обвинить меня в превышении кредита (на это она была вполне способна)?
Высунув голову из своей каморки, он сказал:
— Слушайте, Максвелл! Не знаю, что вы там оставили у нас в сейфе — но оно уже заплесневело, так, что я попросил бы вас убрать в сейфе, а лучше всего — забрать эту вашу ценность к чертовой бабушке.
Мы спустились в таинственное нутро банка: там, на одной из полок, лежал обернутый коричневой бумагой пакет, оставленный мною ночью ровно год назад. Он действительно изрядно заплесневел и покрылся замечательными бакенбардами мышино-серого цвета, окружив себя лужицей собственного приготовления.
— Что это за чертовщина? — поинтересовался управляющий.
Когда я удовлетворил его любопытство, он захохотал.
— А что же случилось тогда с сапфирами? — отсмеявшись, спросил он.
— Надеюсь, они все еще обретаются в моем офисе где-нибудь в ящике картотеки, — успокоил его я, — если, конечно, в мое отсутствие там не побывал Макли. Надо бы посмотреть — на месте ли они.
После этого уборщица взяла совок и предала останки пакета сожжению в печи.
Вернувшись в офис, я принялся искать сапфиры; перевернув все содержимое столов и сейфа, я уже начал было подумывать о том, не замешан ли тут Макли — как вдруг обнаружил их лежащими на полке, где мы обычно держим наши чайные принадлежности. Я забрал их домой и преподнес Молли в качестве рождественского подарка — все равно я не мог придумать ничего получше. Я покупал ей так много шоколада, что, думаю, ей было впору заболеть, принеси я ей его еще раз; кроме того, я твердо решил раз и навсегда покончить не только с виски, но и с крашеными прелестницами, не желая, чтобы история повторилась.
Мне совсем не хотелось видеть, как Молли открывает коробку с подарком — чем она сосредоточенно занималась, не ведая о моем желании, — так что, подойдя к окну, я выглянул на улицу. По голосу реки я мог точно сказать, что делалось там, в бухте: сейчас отлив находился в самой нижней точке, готовясь смениться приливом. Я вспомнил, как в это время обычно начинали струиться в другую сторону косматые водоросли, росшие на торчащих из воды скалах утеса. Тут я услышал голос Молли.
— Ты прочел письмо? — спросила она.
— Нет, — ответил я.
Тогда она подошла ко мне и вложила письмо мне в руку. Я продолжал глядеть в окно.
— Прочти его, — сказала Молли. — Так нужно, Уилфрид.
Это пробудило меня от оцепенения: впервые я услышал, как она назвала меня по имени. Я взглянул на письмо. Ошибки быть не могло. Разве мог я спутать почерк, который я видел на чеках и поручениях с того дня, когда угловатым подростком пришел работать в офис, — а это было тогда, когда отец Молли закрыл свою школу и смылся. Я начал читать.
«Получившей эти сапфиры.
Я держу в руках душу мужчины; теперь она переходит в Ваши руки. Для достижения определенной цели я принесла его в жертву. Если я сделала все правильно, бремя человечества станет несколько легче, и дорога будет не столь трудна для тех, кто придет позже. Но этому мужчине сделанное мною не поможет.
Вы сможете помочь ему, если станете жрицей великого духовного начала, стоящего за женственностью. Медитируйте на Луну — она пробудит Вашу женственность и одарит своей силой. Да благословит и поможет Вам Великая Богиня».
— Ты что-нибудь понял? — спросила Молли.
— Отчасти, — ответил я.
Она взяла письмо из моих рук, сложила в коробку сапфировое ожерелье и ушла к себе в комнату, оставив меня у окна. Я не был ни возбужден, ни подавлен — я просто почувствовал вдруг, что бросил свою жизнь, как бросают плохую работу; и с этим нельзя было ничего поделать.
Единственное, что меня волновало, была Молли — мне было ужасно жаль ее. Сам я, подобно куску старой резины, давно утратил свою эластичность. «Воспряньте, о непонятые, ибо окончились ваши беды».
После обеда я отвез Молли на праздничное богослужение в маленькую старую церквушку Старбера. Это было наше первое Рождество вдвоем, и по этому поводу что-то надо было делать. Мне не очень-то хотелось идти в нашу дикфордскую церковь и чувствовать, как викарий ест меня глазами.
По дороге через болота мы со всех сторон слышали колокольный звон — колокола Дикфорда постепенно затихали позади нас, зато доносившийся из Старбера звон с каждой минутой становился все отчетливее. Слева от нас возвышался Белл Ноул: шапка тумана плотно сидела на его макушке, а террасы пониже были окутаны легкой дымкой.
Молли первой нарушила молчание — я за рулем обычно не разговариваю, да и вообще не люблю много говорить.
— Пока ты не уедешь из Дикфорда, тебе не удастся сделать ничего хорошего в жизни, — произнесла она.
— Но я не могу оставить Дикфорд в одночасье, Молли, — ответил я. — Дикфорд дает мне хлеб.
После этого мы вновь некоторое время ехали молча. Справа, вдалеке, между нами и морем виднелась свеженасыпанная полоса новой прибрежной грунтовой дороги, строительство которой затеял городской магистрат. Должен заметить, что этот шрам из сырой земли, протянувшийся через болота, огорчил меня тем, что разрушил древнее очарование и покой этой местности. Мне представилось, как после этой дороги из Дикмаута потянутся в разные стороны десятки других.
Заехав по дороге к Третоуэнам, мы подарили им рождественскую индейку. Они настолько изумились, не ожидая этого, что сами стали похожи на наш подарок. Я сказал им, что они могут рассматривать это как начало традиции. В ответ старый Трет лишь покачал своей головой.
— На следующий год нас здесь уже не будет — во всяком случае, я очень на это надеюсь, — сказал он.
Это место для них было слишком пустынным. Миссис Трет желала быть поближе к магазинам и кинематографу, так что они решили вернуться в свой старый дом в Труре, где жили все ее родственники. Третоуэн собирался навестить меня вскоре после праздников, с тем чтобы вписать в мои книги о купле-продаже и свою ферму. Казалось, что своим решением Третоуэны рвут последнюю нить, связывавшую меня с Морган, — и все-таки это не вызвало во мне возражений. С некоторых пор у меня практически ничего не вызывало возражений, что, насколько я понимаю, было далеко не обнадеживающим симптомом.
Вечером, когда мы возвращались из Старбера, Молли обратилась ко мне:
— Почему бы тебе не открыть отделение в Дикмауте? Тебе и мистеру Скотти перепадает не так уж много работы в вашем теперешнем офисе, а Дикмаут как раз находится в пике своего развития.
— Дикмаут — это дрянная дыра, — прервал ее я. — Ненавижу этот город. Там везде асфальт и доходные дома; летом там одни жуиры, а зимой — одни ветры.
— Тогда давай купим ферму Третов. Мы обоснуемся там, а ты сможешь легко добираться оттуда и до Дикфорда и Дикмаута, когда окончат новую дорогу.
— Чем тебе не нравится идея жить в «Доме у кедра»?
— Я не говорю, что мне не нравится — я смогу быть счастлива везде. Но тебе определенно будет лучше на ферме.
— С чего ты это взяла, Молли?
— Я говорила с Луной, и она мне все рассказала.
Не знаю, о чем Молли говорила с Луной и что Луна отвечала Молли — ведь обе они не доверяли мне полностью; но если сказанное было хотя бы половиной того, что сказала мне Луна в первую нашу встречу, то это объясняло многое.
Я был многим обязан Молли, но возможностей компенсировать ее усилия было настолько мало, что в тех редких случаях, когда она просила меня о чем-то, я чувствовал себя не вправе отказать ей. Вместе с тем, должен заметить, идея поселиться на ферме меня пугала. Я подозревал, что это вызовет к жизни целый сонм воспоминаний; кроме того, это значило утратить контакт с Бирдмором, весьма либерально относившимся к уколам морфия, и отдать себя в руки дикмаутского знахаря, которого не прельщала мысль об использовании наркотических препаратов. Тем не менее, я пришел к выводу, что как-нибудь решу свои проблемы, — ведь раньше мне это всегда удавалось. К слову, это не должно было оказаться настолько страшным — стоило только привыкнуть.
Итак, я купил ферму Третоуэнов, и Молли занялась подготовкой к переезду. Это напомнило мне о том, как я перевозил миссис Макли в частную клинику. Молли нашла помещение для нового офиса, наняла служащих, занялась рекламой нашей фирмы и следила за тем, чтобы перевозчики мебели не отлынивали от работы; более того, ей даже удалось заставить старого Биндлинга вновь взбираться по холмам, найдя ему работу. После смерти сына он сильно изменился, но его бригадиру удалось заставить его собраться, как ранее это удалось Молли в отношении меня. Так что в итоге мне оставалось лишь приехать из Дикфорда на ферму, посадив рядом с собой в машину Молли, а ирисы уложив в багажник — перед отъездом Молли выкопала добрую половину сада в «Доме у кедра», и мы везли все это с собой. Конечно, это было незаконно, так как я успел продать «Дом у кедра» всеобщему любимцу Макли, который к этому времени женился на богатой вдове, да хранит ее Господь. В конце концов, он знал о недвижимости не больше, чем я — о свиньях. Хотя, если бы он знал о человеческой натуре столько же, сколько и я — он бы получше следил за Молли, защищавшей мои интересы.