Дион Форчун – Лунная магия (страница 50)

— А что такое низшая магия?

— Это то, что происходит с нашим разумом, освещенным высшей магией.

— То, что ты мне показывала?

— Да.

— Но разве высшая магия не сможет действовать без всего этого?

— Сможет, но очень медленно, и, возможно, не в этой жизни.

— А не причиню ли я вред жене, если буду делать так, как советуешь ты?

— Нет, ты не затронешь свою жену, потому что ты будешь работать не с кем иным, как с самим собой. Когда откроется твой путь — никто не может предвидеть. Это может быть результатом изменения условий или из-за изменения твоих чувств, но изменения произойдут, потому что великие силы приведены в движение, — и это силы основополагающего права — мы никогда не берем на себя принятие каких бы то ни было законов или определение результатов их действия. Но, Руперт, я скажу тебе еще одну вещь, это ты должен знать — какие бы изменения с тобой ни произошли, в наших с тобой отношениях ничего не изменится.

После того как я произнесла эти слова, с лицом Малькольма произошло странное изменение. На мгновение на нем проявилась какая-то дикая вспышка, а потом мышцы расслабились.

— Я рад, что ты сказала мне об этом, Лилит, — проговорил он. — Теперь многое стало ясно.

— Руперт, это не прояснило вообще ничего, — сказала я. — Я могу быть свободной женщиной, но ты, даже если ты изменишься, никогда не будешь свободным мужчиной.

Казалось, он был смущен.

— Я никогда не была замужем, — сказала я. — И никогда не буду. Почему? Приносить души в этот мир — не моя работа.

— Я знаю, — ответил он. — Ты жрица прежде всего.

После этого разговора дела пошли лучше. Малькольм, хотя он усиленно отрицал это, был от природы религиозным человеком, и жизнь для него не имела никакого смысла, пока он не мог установить ее отношения с фундаментальными истинами. Я понимала его, потому что это — черта и моей природы. Ни один из нас не мог найти удовлетворения в том, чтобы то, во что мы верили, оказалось неправдой, или чем-то бессмысленным. Факт, что моя мораль не совпадает с общепринятой, не затрагивает тот факт, что это — моя мораль, а кто будет судить слугу другого хозяина? Для своего собственного хозяина он или подходит, или нет. Самый большой грех по отношению к Святому Духу — это разрушить чью-то мораль. Возможно, это мое личное мнение, но я сама видела, как сила Бога нисходит с Небес сияющим пламенем.

Так я держала Малькольма в руках, оставляя его работать вне его собственных проблем в свете высшей магии, потому что это такая область, в которую ни один человек не может вмешаться и никто не может способствовать, — каждая душа преодолевает свой путь в одиночестве. Но я учила его, как применять низшую магию, придающую высшей эффективность, недостаток которой объясняет, почему мы так часто вынуждены ждать, пока Небеса ответят на наши молитвы.

Следует извиниться за то, что я объясняюсь загадками об этих предметах, но никак иначе о них говорить невозможно. Но то, что я не могу объяснить, я могу описать, и я расскажу, что я делала с Малькольмом.

Ночь за ночью, в течение этих честно заслуженных каникул я заставляла Малькольма участвовать со мной в простом ритуале, древнем и эффективном, ритуале открытия врат, которые обычно не позволяют человеку проникнуть в другой план или в другое состояние сознания, в зависимости от того, кто и как предпочитает употреблять эти термины, план — это состояние сознания, а состояние сознания — это план.

Я учила его тому, как выходить — путешествию воображения, которое заканчивается в астрале; и я заставляла его в своей компании совершать это путешествие ночь за ночью, лежа на кушетке и глядя в зеркало, пока путь не стал для него знакомым и он не смог проходить этот путь в одиночку, и, что более важно, возвращаться тем же путем обратно. Глубинные планы стали для него реальностью, он убедился в том, что они существуют, и научился оценивать их состояние по своей собственной реакции.

Однажды он повернулся ко мне и сказал:

— Ты заставляешь меня видеть искусственные сны. Они нереальны.

— Они реальны для тебя, и они истинны для тебя. Что еще тебе нужно? — ответила я ему.

— Но они не реальны, — протестовал он. — Я обманываю сам себя.

— Это реальность в твоем личном плане, — сказала я. — И это план причинных связей. Мы не знаем, как все это происходит, мы знаем лишь, что это происходит. То, что ты выстроил в своем воображении, — это канал силы. Чем более реален он для тебя, тем более мощно он работает, а все то, что ты называешь в моих действиях театральным, просто придумано для того, чтобы сделать их реальными для тебя.

Так я говорила с ним, учила его, позволяла ему пользоваться знанием и ждала. Мы описывали наши видения друг другу — видения, которые я выстроила, и видения, которые он видел, повторяя снова и снова одни и те же вещи до тех пор, пока они не становились хорошо знакомыми для нас обоих. Теперь наш храм уже был выстроен, хотя Малькольм думал, что все это — плод воображения, и уже можно было переходить к следующему этапу — этапу, когда он превратится в жреца. Люди стремятся и в конце концов становятся жрецами для того, чтобы приспособиться к храму, но в данном случае мы двигались иным путем — вначале создали храм, а потом уже — жреца. И для этого были веские причины.

Кроме всего прочего, я учила Малькольма мистической алхимии, которая, по сути, является йогой Запада. Я учила его, как собрать силы из самого центра Земли и свернуть их в спираль, заставив действовать. Эта форма — основа всего в мире, всего, что следует дальше. Только те, кто может делать это, могут заниматься магией. Если на Западе работают с деревом, то на Востоке — с цветком, но на самом деле это одно и то же.

Однажды Малькольм сказал:

— В тебе есть всего лишь одна вещь, которая мне не нравится, — это какая-то жестокость в твоей природе.

— Она приходит с моим тигриным зубом, — сказала я. — Тебе бы хотелось, чтобы тебя оперировал мягкосердечный хирург, пользующийся тупым инструментом?

— Нет, конечно, — ответил он.

Но мне все еще приходилось ждать благоприятного случая и не показывать Малькольму свою руку, ждать, пока его осознание медленно возрастало.

Если бы ты только знал, думала я, как жестока я на самом деле, и во что могли бы вылиться случаи, когда я шла на риск, — интересно, что бы ты тогда сказал!

Во мне есть неутомимое терпение и упорство; я могу продолжать продолжая [Англ. Keep on keeping on], и это самая могущественная магия из всех. Я никогда не спешила; но как же много нужно было сделать подготовительной работы, прежде чем Малькольм будет готов перейти на следующий этап.

Я хотела, чтобы он вспомнил свои предыдущие жизни. Это очень важно для магии, потому что у человека, помнящего свои предыдущие воплощения, имеется позади громадный опыт. И еще я хотела научить его искусству Энергии Змеи — так скудно понимаемому на Западе, — в котором я была настоящим специалистом. Если что-то происходило, то это должно было случиться. И я знала, что с Малькольмом могло что-то произойти в любой момент, поэтому я всегда говорила ему, что никакое изменение его состояния ни на йоту не изменит моего отношения к нему. Однажды утром он пришел ко мне с письмом в руках и предложил мне прочесть его, взволнованно прохаживаясь по комнате, пока я читала. На нем была марка Ворсинга, и я сделала вывод, что оно от компаньонки его жены. Она писала, что миссис Малькольм чувствует себя очень хорошо, хотя у нее началось небольшое воспаление. Но нет никаких причин для беспокойства, это был очень слабый приступ, и доктор Дженкинс сказал, что ему нет никакой необходимости приезжать.

Я протянула письмо обратно и никак не могла понять, что же в этом письме так взволновало мужа.

— Лилит, что мне делать?

— Делай так, как тебе посоветовал доктор, — сказала я. — Или, если тебя не удовлетворило письмо, получи другое подтверждение. Разве ты не можешь снова взять на себя ответственность? Ты слишком много спрашиваешь обо всем у других.

Казалось, он успокоился. Он, наиболее категоричный и самоуверенный человек на Земле в вопросах медицины, был очень благодарен мне, когда я давала ему советы, как быть в его частных делах.

— Если ты все еще беспокоишься, позвони туда, — добавила я.

Он схватил трубку и набрал номер. Через несколько мгновений чудом, таким же изумительным, как и моя магия, он разговаривал с компаньонкой своей жены.

Я, конечно же, могла слышать только одну сторону диалога, но было совсем не трудно представить, что Малькольм свалял дурака и теперь должен иметь дело с чрезвычайно глупой сиделкой. Они, по-видимому, хотели избавиться от медсестры, потому что миссис Малькольм не любила возле себя чужих, и служанка с компаньонкой решили, что сами в состоянии выполнять все ее обязанности. Малькольм, однако, не считал их вполне компетентными и не особенно церемонился в словах, когда говорил об этом, не оказывая, однако, никакого давления на глупое создание, которое ныло на другом конце провода.

В конце концов он бросил трубку.

— Ну вот, — сказал он. — Дженкинс собирается присматривать за ней без подготовленной медсестры. Что я могу с ним сделать?

— Попытайся убедить его, — сказала я. Последовал еще один звонок, но Дженкинса не было, и разговор не состоялся. Малькольм метался по комнате, словно тигр в клетке. Я все еще не могла понять, почему он так беспокоится. Наконец раздался обратный звонок, и он бросился к трубке. Но снова вместо низкого мужского голоса с противоположной стороны послышался все тот же сдвоенный зуммер.