Дина Рубина – Рябиновый клин (страница 47)

Поначалу ботва пропитана влагой и занимается трудно, а дым – чёрный, и запах тяжёлый, удушливый. Но, облизанная огнём, куча ботвы быстро высыхает, занимается… и вот уже ветер несёт над чёрным дымом другой, лёгкий бледно-голубой дымок. В нём и запах золы примешан, и печёной картошки, и лёгкий запах черемши… – любимые грустные запахи уходящего лета.

И стоило потом когда-либо и где-либо учуять запах печёной картошки, – пусть даже в других землях, в каком-нибудь занюханном Кирьят-Малахи, где ребятишки пекли картошку в углях костра на огненный праздник Лаг-ба-Омер, вихрь его взметнувшейся памяти приносил вкусный дымок с далёкого чёрного поля, где мальчик и девочка, в резиновых сапогах, с перепачканными руками, с разрисованными золой индейскими физиономиями, стоят над кучкой догорающей ботвы, на фоне желтеющих берёз, что тянутся вдали, по кромке аэродрома, и в сумерках всё больше и больше разгораются призрачным мертвенным светом своих белоснежных тел…

Голубоватый шлейф дымка тянулся долго, протяжно, и растворялся медленно-медленно, смешиваясь с вечерним воздухом, с быстро темнеющим небом, с лиловой прохладой подкравшейся осени. Стоишь, ворочая палкой сизый пепел сгоревшей ботвы, мысленно с летом прощаешься и вздыхаешь: «Бли-ин! Скоро школа…»

А школа была замечательная! С огромным яблоневым садом, с ветряком, питавшим электричеством мастерскую, – там создавались действующие модели электровозов и вагонов, и на выставках в Горьком ребята неизменно занимали призовые места. Сташек во всём этом торжестве ручной техники не участвовал. Мама говорила: «Руки не к тому месту пришиты», и очень удивлялась, когда в старших классах он решил, что станет хирургом. Говорила: ты ж кишки-мослы-культяпки не тому и не туда приторочишь!

(Мама была насмешницей, красавицей, артисткой… Мама была – погубленной судьбой. О маме – потом, предрассветные сны: тревога, тоска, тяжкая необъяснимая его вина, и никогда, никогда больше…)

Впрочем, мы о школе.

Посёлок Нововязники делился на две части: станционную и фабричную, и школа находилась по ту сторону путей, напротив пакгауза, от путей её отделяло депо. После электрической революции на железных дорогах, когда чумазые дымящие паровозы были заменены на тепловозы и электровозы, всё упростилось: в школу добирались пешком по мосту, построенному над рельсами. А вот в начальных классах на занятия надо было добираться через пути, и это было серьёзной заморочкой. Станция вечно перегорожена товарняками. Идёшь вдоль состава, ищешь вагон с открытым тамбуром: взобраться, пробежать, спрыгнуть! Но чаще опаздываешь и потому лезешь под состав. Однажды Сташек не посмотрел на семафор, нырнул под поезд, а тот вдруг толкнулся мягко так и страшно, по-звериному, как проснувшийся медведь… Интересно: Сташек помнил яркий фонтан мыслей в голове, а вот как выскочил на другой стороне – не помнил. Что было здорово – с самого раннего детства пережитую опасность у него в памяти отшибало напрочь, будто кто глиной залеплял, будто вышибло пробки: выскочил, ну и ладно…

Школа – большое бревенчатое, обшитое досками одноэтажное здание – было выстроено просторным покоем. И парадный вход представительный: каменное крыльцо полукругом, белые колонны и, особая гордость, окна: высокие, праздничные, как в дворянском имении. Хорошо, что занавесок на них не вешали; во всех классах эти тряпки понавесить – в копеечку влетит. И потому сидишь на уроке, а взгляд нет-нет да убегает за окно. Осенью, особенно в яркий день, там течёт-струится золото берёз; весной нежно-зелёная новенькая листва бежит, а зимой, сквозь графику чёрных ветвей льётся в класс голубоватая белизна неба, снега, колкого морозного воздуха… и особенной хрусткой тишины, в которой гаснут человеческие голоса.

За школьной оградой тянулись стадион и футбольное поле, внутри ограды грузно процветал старый фруктовый сад и бойко плодоносил огород ботанички.

И всем места хватало, все умещались, и даже учились в одну только смену. Не говоря уж о том, что при школе жили: в правом крыле – директор, выпускник легендарного ИФЛИ, слегка загадочный, слегка отстранённый Чижик, Валентин Иванович Шеремякин; а в дальнем конце левого крыла – для всех уже привычная Баобаб, повелительница медных-деревянных-духовых Вера Самойловна Бадаат.

Глава 5

Английский рожок

«В городском саду играет духовой оркестр. На скамейке, где сидишь ты…» – помните, конечно? – так вот, это про Вязники. И написал эти стихи купеческий сын Алексей Фатьянов, что и родился в Вязниках, и немало за своё происхождение пострадал. «На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест, и – ля-ля-ля-ля-ля-а-а-а…»

Ах, какой городок был! Чудный-странный, на семи крутых холмах. С тем, уже описанным, самым большим в России вишнёвым садом над Клязьмой. На девять тысяч жителей – представить только! – семь фотоателье. Не говоря уже о двух синематографах, о трёх типографиях, о бесплатной школе для особо одарённых детей… Не говоря уж о ежегодной антрепризе, что приглашалась в летний театр из обеих столиц – и ведь редко прогорала! Не говоря о танцах под граммофон, к которым жена одного из Демидовых приохотила рабочих. А рабочие…

Собственно, в Вязниках никакого пролетариата и не было: на фабриках работали те, кто этот лён выращивал, а льном занималось всё окрестное население. Летом его, батюшку, растили по своим деревням (фабрики стояли), с осени вставали к станкам и своё же перерабатывали. Конечно, работали тяжело: шесть часов у станка, шесть часов сна… и так всю неделю. И дети трудились лет с девяти. Изматывались так, что на фабрику сонных кормильцев на руках несли. Ну и что? Из таких вот крестьянских детишек вышли чуть ли не все вязниковские купцы. Все до единого дома возведены здесь купцами!

Да что там! Первый съезд льнопромышленников России в Вязниках прошёл. Здесь купец Елизаров первым внедрил льнопрядильную паровую машину Уатта – ещё в 1828 году! В 1914-м сюда пришло радио, и в том же году в Вязниках появился первый автомобиль. Довольно поздно? Так и это объяснимо: все купцы сплошь были страстными лошадниками.

Нестандартную местную «гетцевскую мочку» льна специально приезжали изучать из разных дальних мест: эти тонкие полотна ценились за рубежом выше голландских! Может, потому, в отличие от ивановских ткачей, вязниковцы устанавливать советскую власть не спешили.

В прошлом веке до революции стреляли здесь дважды – по грабиловке, можно сказать, по уголовке. А Октябрьского переворота вязниковцы попросту не заметили… Какая там революция, с какого, извините, бодуна?

Советская власть пришла сюда только в апреле 1918 года…

Чудный, странный был город: на гербе и в названии – вяз, а пройдись пешочком по улицам – там всё старые липы, и вокруг на десятки вёрст только изумительной белизны берёзы. Откуда ж название? Да, говорят, слобода была тут неподалёку ремесленная, называлась «Слобода под вязами»; вот, может, оттуда. С «венца», крутого правобережного откоса Клязьмы, под которым Вязники и стоят, открывается грандиозная панорама поймы с церковью на изгибчивом холме, и по этой холке тянется берёзовая роща, сплошь золотая в пору осеннего увядания. Потому и название деревни: Золотая Грива.

А лица какие! Сколько среди них зеленоглазых, черноволосых кудрявых людей с наведёнными, будто углём, бровями. Откуда они здесь взялись, эти лица с древних фресок?

Есть объяснение, есть, и очень простое: до революции, в годы Первой мировой хлынули во Владимирскую губернию толпы беженцев, и Вязники, уездный городок с населением в девять тысяч душ, принял две с половиной тысячи разноплемённых бежалых людей; подавляющее большинство было из сербов. А на ткацкие фабрики, уже в советское время, набирали девчонок по детдомам Украины, Молдавии, Крыма… А ещё – гречанок с Кавказа, да армянок и татарок, да ассириек со жгучими чёрными кудрями, с такими прожигающими очами под густыми ресницами, что оторопь брала. Смешайте всё, как жизнь смешивает, взболтните хорошенько второе-третье поколения, да не забудьте о пресловутом сто первом километре, за которым оседали не худшие люди, не худшие крови, не худшие мозги великой державы…

Духовых оркестров в городе было множество, один из них, некогда созданный под покровительством купцов Демидова и Елизарова, с 1880 года играл (и играет!) в Городском саду – том, что обу-строен на самом высоком холме, где эстрада – ракушкой, скамейки перед ней, и танцплощадка за укромной ширмой берёз, – о чём в своё время мы непременно доложим…

Но сейчас речь не о конкретном духовом оркестре, а о провидении, о чутье, о случае. Как угодно можно назвать то наитие, сердечный толчок, что заставляет человека при взгляде в окно остановившегося поезда вдруг вскочить с деревянной скамьи, подхватиться, взвалить на спину торбу с музыкальным коробом и сползти с высоких ступеней на незнакомый перрон.

Это о Вере Самойловне, о её стойкости и умении, как сама она говорила, «вовремя крутануть сальто и не грохнуться на спину, а приземлиться на обе кости».

Собственно, дело тут не в одном лишь наитии. Музыкальная старуха сошла на станции Вязники ещё и потому, что это был оптимальный выбор: за Александров (другое направление) высылали уголовников. В Петушках обосноваться не могла: девяносто восьмой километр от Москвы, да ещё и райцентр. Вот и получается: станция Вязники оказалась для неё, отсидевшей свою красивую двадцатку поочерёдно в трёх (из четыреста двадцати семи) лагерях ГУЛАГа, самым подходящим прибежищем.