Дина Рубина – Рябиновый клин (страница 32)
– Только в их устах инструмент зазвучал чарующе разнообразно – от причудливых шлепков языка по трости до истерично-виртуозного альтиссимо, от пианиссимо в изысканных импровизациях на темы спиричуэлс до… (вопли и режущие пассажи нот высокого регистра)…
– Только великому созвездию чернокожих виртуозов импровизации!!! Оказалось под силу!!! (хрип и стон, и вопли, вопли, режущие ухо) продемонстрировать миру конгениальность саксофона и всей джазовой музыки!!!
У Надежды заложило уши. Одуревшая, она сидела в первом ряду, не понимая – что это, к чему, зачем он это… ну, есть же и джазовые прекрасные певучие… блюзовые… оой, какой ужас…
Саксофон Лёшика продолжал наяривать на фортиссимо пронзительные режущие, словно для звуковой пытки, выхлопы. Несколько родителей с детьми или бабушек с внуками поднялись и стали выбираться из зала. Эти, подумала Надежда, провожая глазами убегающих, эти вряд ли завтра выстроятся в очередь на учёбу.
А Лёшик, как бесноватый, изгибался, скакал, мотался по сцене с хрипящим саксофоном в руках, будто напрочь и вдруг лишился способности на нём играть и сейчас только выдувал и выдувал те звуки, что подворачивались под пальцы. Скрючивался в три погибели, прилаживая саксофон между ногами, что выглядело ужасно непристойно.
– Вот оно!!! – кричал он, отрываясь на мгновение от инструмента. – Вот они, нечеловеческие вопли изнасилованного!!! Экстаз музыканта, бьющего по ушам!!! Струя спермы самца гориллы, мастурбирующего в лицо посетителям зоопарка!!!
Посетители зоопарка быстро покидали помещение клуба… Надежда тоже поднялась и скорым шагом, суетливо перебирая содержимое внутри сумки (искала ключи от машины), удалялась прочь от этого самца гориллы. Это был её сын, любимый сын, в которого ухнула она все молодые годы, каждую копейку, заработанную зверским трудом, а также преданность и одиночество. Одиночество и преданность принесла она на блюдечке этому самцу гориллы…
По пути домой не отвечала на его звонки – потому, что вела машину, и потому, что не хотела слышать его голоса. Но, войдя в дом, вынуждена была ответить: он набирал её номер каждые пять минут. Когда наконец она ответила, спросил:
– Ну как? – задыхаясь и торжествуя, будто всего секунду назад завершил свою лекцию.
– Ну зачем ты! – проговорила она горько и внятно. – К чему ты всё это сделал… вот так.
– Как? – оживлённо уточнил он. Кажется, в его голосе ничего, кроме любопытства, и не -было.
– Вот эта сперма гориллы… струя и так далее в лицо зоопарку. И вообще, вся эта… подлость посреди прекрасной лекции!
Он расхохотался:
– Ма-а-ать, да ты что! Чем тебя не устраивает сперма? Это же самое главное! – проговорил в точности как та девушка в ресторане, что заказывала сладкое. – А если я не интересуюсь, от чьей именно спермы ты меня родила, это ещё не значит, что мне запрещено произносить сие сакральное слово.
Ей в тысячный раз захотелось сказать: «Я тебя не рожала» – точно так же, как ей этого хотелось в его четыре годика, когда на её отказ купить двести восемнадцатую машинку он восклицал: «Зачем ты меня родила?! Чтобы я страдал?!» – Говорить начал рано и сразу очень бойко, и чуть ли не с рождения был виртуозом-манипулятором.
– Ну, понятно, – отозвалась она устало. – Весь этот зоопарк предназначался мне и только мне.
Вспомнила, как прекрасно начинал он лекцию. Всё продумал, сукин сын!
– Конечно! А кому же ещё! – засмеялся Лёшик, видимо, жуть какой довольный. – А ты думала – кому, этому пенсионерскому клубу?
И пока она боролась с желанием бросить трубку, сам же её и бросил – на ближайшие два месяца.
Пока трепались, пока чай пили, ну и пирогов из «Братьев Караваевых» Надежда прикупила, Лёшик с детства любил сдобу, – ему дважды звонили ещё две какие-то шалавы. Разумеется, последнее слово Надежда произносила мысленно и во время непринуждённого обмена репликами сына с собеседницей лицо старалась держать непроницаемым. В обоих случаях диалог был поразительно схожим:
«Хей-хоп! Как дела? Может, встретимся?» – И после небольшой паузы: «Ну почему ты так легко соглашаешься?»
Всё это время крутил картинки и людей телик, который Надежда вообще не включала, а Лёшик врубал мгновенно, как только входил в дом, словно жаждал шумового фона не только для общения с Надеждой, но и вообще – для жизни. Причём, если мать убавляла звук, он непринуждённо и незамедлительно его восстанавливал.
На сей раз, пока сын обменивался репликами с закадровыми девушками, Надежда с интересом уставилась в экран. Там шла передача про индийских… то ли йогов, то ли совсем каких-то оголтелых истощённых безумцев: они ходили босиком по толчёному стеклу, ложились на него, а некто, чьи толстые ноги анонимно и твёрдо стояли в кадре, колотил их дубинками по головам и по спинам, и разбивал прямо на их организмах настоящие кирпичи; после чего испытуемый индус вскакивал и был как новенький…
Надежда подумала о пределе человеческой выносливости. Она знала, что всю эту ночь, после ухода Лёшика, не заснёт ни на минуту, потому что лет уже пятнадцать как он вот так же колотит по ней дубинками, заваливает кирпичами и обрушивает молот.
– Лёшик… – осторожно спросила она, – а сколько же там тебе платят, в этой инфекции?
– Двадцать рублей плюс чаевые, – бодро ответил сынок, имея в виду, конечно же, тысячи, а не рубли.
Вот тут Надежда всхлипнула: в их богатом издательстве ставка за нарисованную обложку книги была – четыреста долларов. Её редакция постоянно нуждалась в талантливых ребятах, ибо работы было – выше головы.
– Сынок… – сказала она. – Я дам тебе больше. Только нарисуй уже что-нибудь.
Лёшик утомлённо ответил:
– Мама, почему ты всегда погружаешься? Надо скользить! Скользить!
И какое-то время (бесконечное) рассуждал о том, как надо жить, медленно проводя по волосам ладонью, забыв, что остригся коротко для своего нового облика и жест этот надо сменить хотя бы на время.
И когда он ушёл наконец – а Надежда всегда в последнее время страстно мечтала об этом чуть ли не с пятой минуты его визита, попутно размышляя, почему за подобные рассуждения она постороннего человека назвала бы мудаком, а когда всю эту пургу несёт собственный ребёнок, она мучительно пытается вслушаться, и понять, и по возможности даже в чём-то согласиться, хотя очевидно же, что всё это – мудацкая чушь, мудацкая чушь, мудацкая чушь!!! – словом, когда он ушёл с богом, Надежда всё сидела и смотрела в экран: чертовски длинная оказалась передача. И там непонятных ей садомазохистов колотили, и мучали, и безуспешно пытались прикончить, а они всё жили, как особо стойкие бактерии.
Как бы начать скользить, думала она. Сколь-зить, а не погружаться всю свою жизнь в битое стекло и кирпичи…
Непростым мужиком оказался тот парень, из песни про чёрного ворона. Изюм не то что приглядывался к нему как-то уж особенно, да тот и не торопился душу раскрыть – работал хорошо, с каждым днём всё лучше, но не то чтоб подмётки рвал, в разговоры ребят не встревал, права не качал. Но по нему видно было: такому права качать и не требуется. Таких стараются обходить сторонкой самые безбашенные личности. Говорил мало и очень странно: городским правильным языком, без какого либо акцента, а вот всё равно казался… иностранцем не иностранцем, но чужаком. Будто его до-о-олго где-то учили, натаскивали-готовили, а потом забросили на нашу территорию в целях шпионажа. Он не употреблял слова, которые поганками расплодились в живой народной речи последних десятилетий, вот в чём дело. Не матерился! Ни о чём не спрашивал, ничего не уточнял, но время от времени на какой-нибудь вопрос, совсем простой вопрос, не отвечал: стоит, смотрит, будто смысла фразы не понимает. Хотя в другой какой-нибудь области слов разбирался отлично. К примеру, послали плиточника Серёжу в Обнинск за кое-каким материалом, он всё купил по списку, а белый клей для керамики забыл. Ну и как прикажете работать!
– У тебя что – сколиоз? – в сердцах спросил Изюм, которому не улыбалось терять тут ещё часа два. – Иди голову лечи.
Тогда Сашок этот, шпион замаскированный, проговорил, слегка улыбнувшись:
– Неправильно термин употребляешь. Склероз. Сколиоз – это другое.
– А ты почём знаешь! – поинтересовался уязвлённый Изюм. И тот суховато ответил:
– Я – врач.
– Вра-а-ч? – Изюм помолчал. Сильно удивился, честно говоря. Можно сказать, был потрясён. Интересные врачи у нас тут обретаются. Видимо, медицина им настолько приелась, что лучше кистью махать и гвозди заколачивать…
Вот не было печали: дался ему этот Сашок! Мало ли какие обстоятельства могут человека изъять из белого халата и выдать в руки мастерок и прочий не врачебный инвентарь. Может, он спирт налево пускал или кого на операции зарезал? Может, его только-только из тюряги выпустили? Хотелось Изюму поинтересоваться – мол, а ты какой специальности врач? – но Изюм язык придержал. Вот как-то умел человек делать лицо и всю свою личность недоступными, чтоб неохота была вопросы задавать. Видимо, чёрный ворон, или кто там ещё, всё ж таки переехал его маленькую жизнь.
Но стал Изюм время от времени – деликатно так, словно шарлотку готовил, – интересоваться какой-то бытовухой, и Сашок этот стал помаленьку отвечать. Разок сели перекусить рядом – Изюм приволок пиццу, которую недавно освоил: с зелёным сыром и грушей, – и заставил того попробовать. И мужик был поражён «волшебством невероятного вкуса». Так и сказал, купив этим Изюма с потрохами.