Дина Рубина – Рябиновый клин (страница 25)
– О, Марти! – воскликнула Надежда и вздохнула с глубоким отчаянием. – Спасибо, что не забываешь…
Только так с ним и следовало говорить. Такими вот штампованными фразами китайского производства. Впрочем, всё было бесполезно. Сейчас, к примеру, – хоть небо тресни надвое! – ей придётся минут десять выслушивать поздравления с женским днём Восьмого марта.
Хотелось сказать: «Ну хватит уже, Марти, прекрати нести эту пургу! Хрен с ним, с идиотским днём кларки-цетки…» – тут же упомянув, что в Калужском районе есть деревня: «Карлолибкнехтка».
Ей всегда хотелось завернуть разговор в хулиганскую подворотню. Но это было бы главной ошибкой: продлением мучений минут на сорок, вытягиванием одной ноги из трясины и погружением туда же второй ноги.
Они учились в одной группе в университете, в те незапамятные времена, когда Надежда была тощей умницей в старом растянутом свитере (ибо одна растила Лёшика и, чтобы не бросать учёбу, содержала няньку – вздорную, грубую, но расторопную и добрую Дарью Никодимовну, родом из Ростова-на-Дону).
Впоследствии Мартинас женился на Ирке Кабановой, очень тихой старательной девочке. Поговаривали, что она – валютная проститутка, во всяком случае, в те пустые холодные годы Ирка всегда была изумительно дорого одета. Он увёз её в Каунас, родил с ней двух крепких литовских девах, преподавал, разъезжал, защищал диссертации, выступал на конференциях… – проживал жизнь, все эти годы (трудно поверить!) являя собой уникальный человеческий тип, не поддающийся ни малейшему изменению.
Но лет пять назад он похоронил Ирку и вдруг остановил свой бег: задумался. Вокруг простиралась увлекательная и очень разнообразная жизнь. Очень разнообразная!
Обе дочери уже отчалили – каждая в свою семью. Знакомых дам Мартинас счёл «весьма приземлёнными и провинциальными». Всё чаще на память приходили молодые годы, студенческая жизнь в столице. Вот именно, в столице: настоящая жизнь, как известно, в любой стране бурлит исключительно в одном только городе. Вот тогда он сконцентрировал внимание на «давней подружке Наденьке», предварительно вызнав через бывших сокурсников, что личная её жизнь – как там говорят в бабских телепередачах? – «не сложилась». (Сама Надежда считала, что жизнь её распрекрасная сложилась
Но присутствовал в их отношениях ещё один нюанс… не то что непристойного свойства, нет. Что там непристойного в попытках филолога заработать пером на-семью-на-деток! Достоевскому – можно? Куприну – пожалте? Гоголю – за милую душу? А нам отчего не дерзнуть? За годы работы в крупнейшем издательстве России Надежда наблюдала несколько вполне удачных проектов по созданию брэндо́в буквально из ничего: из мусорной мелочишки, из прелых, что называется, портянок. В этих опытах прорыва на книжный рынок принимали участие и кое-кто из знакомых, даже двое ковбоев-журналистов, бывших её сослуживцев по газете «Люберецкая правда». Засучив рукава, они, как правило, принимались строчить детективы (к середине девяностых те приобрели невероятный спрос у российской публики). Да что там: Надежда самолично придумала несколько удачных псевдонимов, приводить которые здесь некорректно и неправильно, учитывая дикие тиражи и дикие гонорары, полученные авторами на ниве этого хлебобулочного производства.
Нет, ничего непристойного в сочинении романов Надежда не усматривала, псевдонимы придумывала размашистые и даже хлёсткие, отчасти и забавляясь этим. Но дело в том, что Мартинас, старый друг и сокурсник, как ни странно (возможно, пребывая в стрессе после кончины любимой супруги), решил попробовать себя в сочинении
Надежда не была ни ханжой, ни пуристкой. В своё время и сама, изрядно рискуя, участвовала в русской рулетке под названием «книжный бизнес». В самые огнестрельные годы она – одинокая, отчаянно молодая, взяв страшную ссуду у двух бандитов, – успешно вела два книжных магазина и два ларька на Курской и на Павелецкой; тяжело вкалывала, охотно присоединялась к рабочему классу, лично разгружая фуры с книгами и тягая ящики весом под тридцать кило; задорно именовала себя «торгашкой», деньги копила азартно и с пониманием («проначишь трафилку, проначишь и хруст!»), на полки выставляла новинки всех жанров и направлений, – пусть в этом садике расцветают все цветы. А что? Кому-то Бердяев с Соловьёвым, кому-то Умберто Эко с Рэем Брэдбери, а кому и кобыла – невеста, то есть – Светлана Безыскусная.
Первую сагу с изящным минетом Мартинас выпустил за свой счёт на родине, в Литве – тираж был крошечным, в пятьсот экземпляров. Но неожиданно он так молниеносно разошёлся по знакомым, что автор приободрился и допечатал сагу на сей раз с бесстрашной обложкой. Протоптал тропинки в неприхотливые книжные киоски, всюду представляясь
Так награда нашла героя, издательство обрело нового перспективного автора.
Этот идиотский женский псевдоним, вкупе с тягучим баритоном, сцены однообразных и убогих случек пылающих страстью героинь в его сочинениях, которые сам он именовал – тьфу! – «садами удовольствий», – всё это повергало Надежду в бесконечную тоску, доходящую до ненависти. Ни сил, ни желания выслушивать высококультурную бодягу бывшего сокурсника в его настырных попытках «возобновить нашу былую дружбу» у неё не было. Словом, у каждого своя голгофа. Надеждина голгофа носила литературный псевдоним Светлана Безыскусная, хотя по старой студенческой привычке откликалась на имя Марти.
Уже несколько лет Мартинас пытался либо приехать к Надежде «повидаться», либо вытянуть её в Каунас, и все их длительные беседы были не чем иным, как сражением на линии обороны. Сюда его пускать было нельзя, ехать в Каунас она не собиралась.
Минут через десять закончив с поздравлениями («Я бы хотел, моя дорогая, в текущем году встретить тебя там, где ты выберешь сама, и лично поздравить с тем, что твоя пылкость, твой ум и восхитительная деликатность с годами ничуть тебе не изменили») – закончив с поздравлениями, Мартинас перешёл к следующему пункту программы: обсуждение «жизненных реалий»; спросил, чувствуется ли кризис в Москве.
Надежда оживилась. Хулиганская подворотня манила досрочным освобождением от куртуазного менуэта, тем более что следующим номером программы должен был стать мягкий натиск Светланы Безыскусной по теме нового эротического шедевра.
– Чувствуется, Марти, очень! Вот в прошлые новогодние праздники мы с Лукичом собрали по ближним помойкам полмешка жестяных пеналов из-под виски, а в этом году – всего один.
С одной стороны, только так и можно прервать всю его невыносимую чушь, с другой стороны, то была чистая правда: обходить окрестные помойки научил её Лёшик, чья художественная натура являла собой бесконечный хэппенинг. «Ты не представляешь, мать, что за клондайк – наши добрые русские помойки! В прошлую пятницу у себя во дворе я надыбал резной пюпитр с клавесина восемнадцатого века!»
– Я ведь стала страстной обходчицей помоек, Марти, я тебе хвасталась? И Лукичу приятно. Бывают находки потрясающие…
В трубке возникла пауза, словно кто-то кран перекрыл.
Тогда Надежда решила рискнуть: взяла кисть и помаленьку-потихоньку (краска-то уже разведена) приступила к затеянной побелке, а то весь вечер потеряешь в светской беседе.
– Вот на днях: подобрала на помойке большой пакет, – продолжала она, осторожно набирая на широкую кисть погуще белого, – а в нём – настоящие сокровища, и всё артефакты советских времён: суконная скатерть овальной формы, изу-мительная, большой кусок серебристой ткани типа гобелена и огромная бархатная портьера с выдавленными розами… Алё, ты слушаешь?
– Я… да… конечно, Наденька, дорогая… – сдавленно пробормотал Мартинас.
– А портьера, – оживлённо продолжала она (её уже несло на бешеных рысаках, и в то же время всё смелее и размашистей она водила кистью по стене), – портьера необычайного цвета: такого, знаешь, зелёного, а скорее, салатного, очень редкого, изысканного… Сынок сказал, этот цвет называется
В это мгновение Пушкин, лениво охотившийся на книжном шкафу, выпустил из лапы пойманную моль, и та полетела вниз, кувыркаясь и пытаясь зацепиться за воздух покалеченными крылышками. Кот напрягся, высматривая колченогий полёт упущенной добычи, и чёрной молнией сиганул за ней прямо в ведро, подняв при этом целый веер белых брызг.