Дина Рубина – Рябиновый клин (страница 19)
Хотя, знаешь… вот бесплатный допсюжет: была у нас такая тёть Люся, повариха, законченная алкашка. Она картошку жарила как богиня! Ни у кого больше в своей красочной жизни я такую картошечку не ел, включая у себя. Мы все за эту картошечку готовы были душу продать. Помогали ей чистить, помои выносили… Она нажаривала полный бак картошки, потом напивалась вмёртвую и там же в кухне засыпала – на скамейке. Мы накрывали её своими пальто и убирали со столов: малышня посуду носила, старшие мыли тарелки-чашки… – на цыпочках ходили, чтоб тёть Люся дрыхла на здоровье. Мы её боготворили за ту картошечку!
Ну вот, а денег-то нет, ну, одолжишь у кого пятак – показать, что, мол, денежный, а потом вместе с братом и сестрой добираемся до дома на перекладных. «Тётенька, не бросайте пятачок, я полтинник бросил…» Иногда срабатывало, иногда вытаскивали за уши и – пинком из автобуса где-то на полдороге. Всяко бывало.
Но в основном мы как-то денег нашкрябывали. И на пересадках: какой-то троллейбус ходил до Каширского шоссе, где сейчас «Каширский дворик», стройматериалы, дальше на шестьдесят седьмой, сорок восьмой автобус, или на девяносто пятый, который от Каширского шоссе ходил аж до Капотни. И так к ночи доползёшь до своего Орехова-Борисова.
На метро, конечно, проще, но денег-то жалко, или нет их ни хрена, – ничего, добирались так. Приползёшь – в чём душа держится после того пирожка, а дома вечно жрать нечего. Мамаша неизвестно где, вся в каких-то своих романтичных историях в духе
Папаня либо на каком-нибудь кратком заработке, либо в вытрезвителе, либо слегка поддатый-весёлый с гитарой на диване. Папаня мой пел… закачаешься! Джаз любил, Армстронга. Знаешь, у того песню «Чуча»? Как – не знаешь? «Чу-ча, чу-ча, чу-ча-ча!» Или: «Прошёл Петро по Плющихе с потрясающей чувихой!» Дальше не помню. Я ведь тоже пел когда-то. Гитара вон сломанная на чердаке валяется. Но я в основном знаю «Ласковый май». И ещё: «А если вспомнится красавица-молодка… Если вспомнишь отчий дом, родную ма-а-ать…» Ну да. Нет. Не торможу.
Я где остановился? Ага, падшие женщины. Они поселились у нас в подъезде этажом выше. Я как раз учился тогда в седьмом классе. Видел их иногда на лестнице или в лифте: такие женщины с Краснодарского края, узбечки. Нет, не из Ташкента. Говорю тебе: Краснодарский край, узбечки. Как это – нет узбеков? Они везде есть. Тогда… таджички? Ну, хрен с ними, неважно. Но эти вот восточные фурии тогда пользовались большим спросом. Это как негритоска на Тверской, такая вот сексуальная экзотика того периода. И всё застарелый прейскурант: страшненькие и бывалые. Лет так двадцати восьми – тридцати.
Малолеток тогда не видно было, может, где-то на трассах стояли?
И вот, однажды в субботу сидим мы с Шуркой, братом, у подъезда. Подъезжает такси. А такси – это в те годы было… сильно! Зелёный огонек! Выходит женщина, из багажника тяжеленные сумки вытаскивает. А мы – что, мы кочумаем на лавочке, сигаретку у папаши спёрли, тянем её по очереди. И тут она такая: «Чего сидите, орлы? Ну-ка, помогите!»
Мы с Шуркой – хоба! – налетаем, хвать её сумки и тащим наверх, на шестой этаж – лифт же, как всегда, не работает, или обоссан, или говно в нём ездит. Короче, дотаскиваем тётке багаж… и она… Тут внимание, Нина! Она нам РУБЛЬ выдаёт!
Ты что! Для нас тогда рубль – это был пипец, поворот судьбы! Представляешь, сколько раз на этот рубль мы могли домой приехать-уехать? Задача была, конечно, заныкать его, чтоб никто не отнял, ни одна позорная скотина. Мои нычки – ой, это ж целая система. У меня на плече на школьной форме нашивка была, я над ней аккуратненько шов проре́зал и туда по десять копеек прятал, – на метро, на следующие выходные. Само собой, долго эта нычка не продержалась…
Ну и ненавидел же я то проклятое заведение. Постоянно хотелось жрать, жрать, жрать! И чтобы тебя все оставили в покое. Никакой математикой, ни химией, ни физикой я не занимался. Я только в библиотеку нырял: там страшно пахло плесенью, зато были разные-всякие интересные имена на обложках: Джек Лондон, Грин, всякие там
Для меня тогда всё, что в книгах, было живее и правдашней, чем жизнь вокруг. Я и ночью читал – под одеялом: батарейка такая квадратная и лампочка, ну и читаешь. На уроке тоже: учебник открываешь, а у тебя там тонкая книжка заложена, и ты сидишь, читаешь… А забудешься – херакс! – вокруг хохот, а над тобой учитель склонился и тоже типа внима-а-ательно так читает вместе с -тобой.
Я тогда заикался довольно сильно. Но зато по литературе у меня было твёрдое «пять», хотя сочинения я не писал: у меня что-то… понимаешь… буквы не складываются или, наоборот, лезут как попало, одна впереди другой. Я читал, что это какая-то болезнь и сейчас её уже лечат. А тогда только по башке я и получал. Учительница литературы никак понять не могла: как так получается, что книги я читаю, а возьму ручку, становлюсь идиот идиотом…
Помню, в конце года она вызвала меня на разговор: чего знаю, чего прочитал. Память-то моя хорошо тогда трудилась в полуюношеском состоянии; я все книги помнил чуть не наизусть. Ну и пошёл трещать, как заведённый. И поняла она, что я, в общем, всю библиотеку-то и слопал. А в ней – четыре стеллажа!
Так вот мировая литература со мной познакомилась.
Короче, поселились прямо над нами эти весёлые девушки. Я ж понятия не имел, в чём они, так сказать, специализируются. И такси перед домом стали шнырять постоянно.
И вот, как-то вечерком мы с Шуркой стоим на балконе, запускаем горящие самолётики. Ты его спичкой поджёг, и он – пых-фыр-р-р!! – летит-горит… сизый, лети, голубок!
И тут – хоба! – сверху: «Ой, какие ма-а-льчи-ки хорошенькие! А сгоняйте-ка нам за шампанским!» – «Нам не продадут, тётя!» – «А вы у таксистов. Ну-ка, поднимитесь к нам!»
Мы с Шуркой заходим… А там целая компания: мужики, курево, духами прёт этими…
Ну, мы ошалели, да? Суёмся к таксисту: «Дядь, шампанское есть?» – «Чё-о-о?» – «Да нас послали…» – «Кто послал? Участковый?» И тому подобное, пока вдруг один из таксистов наклоня-а-ается, достаёт из-под сиденья две бутылки, завёрнутые в газету, берёт у меня полтинник и – досвидос! Сизый, лети, голубок. Мы пулей их на шестой этаж вознесли, и нас похвалили: хорошие мальчики, да…
И тогда, Петровна, мой шустрый мозг произвёл первую в моей биографии гениальную бизнес-идею. Понимаешь, шампанское в те доисторические временочки спокойно продавалось в отделе, где коньяки и сигареты. По шесть с полтиной рубликов. И я представил, как прошу любого душевного мужика в магазине купить мне две бутылки. Пускай там из благодарности отдать ему пятёру. Остальное – себе. Это ж целое состояние! Но это я после, ночью придумал, так как всё время крутил великую сделку в своей воспалённой башке. В тот первый раз не догадался. Мы и рублю-то были рады. Пошли, мороженое взяли – красота! Валяемся дома на своей обоюдной продавленной тахте, ржём, болтаем, мечтаем… Спасибо порочным узбечкам за наше счастливое детство. А дома – что? Телевизор сломан, месяца три не работает, мать – хрен знает где околачивается. Придёт вечером, часов в семь, принесёт набор костей, или как там это называлось, наорёт на нас просто так, чтобы пар выпустить, и стоит до десяти у плиты – варит из костей собачью похлёбку для всей семьи.
Короче, эти барышни полусвета стали частенько меня туда-сюда посылать сбегать. Они добрые были тётки, знаешь, простые душевные тётки. Может, зарабатывали для своих же детей где-то там, на окраинах мира… Нет, я не торможу и не философствую. А если будешь мешать и командовать, то у меня мысль жужжать перестанет. Брось эти свои редакторские монополии.
Значит, тётки эти, увидев наши голодные глаза, стали нас потихоньку подкармливать… и в общем, через пару месяцев стали мне серьёзно доверять. А тут такое дело: я у соседа, у прапорщика Юрки, взял в долг двадцать пять рублей, месяца три не мог отдать, ну и в одно мерзейшее утро он встаёт на пороге, как статуя Свободы, и говорит просто и деликатно: «Убью».
Я – ноги в руки – поехал на Новокузнецкую в специализированный магазин шампанских вин. Захожу и вижу: да, шампанское, именно по шесть с полтиной. Тогда почему-то все пили только сладкое. «Брют» стоял везде и не нужен был никому. Я одного мужика приметил с боль-мень человеческим хайлом, подошёл и попросил купить мне две бутылки, обещал по два рубля с каждой. Ты шутишь: портвешок «777» стоил тогда рупь семьсят, плюс чебурэк – это в целом где-то два рубля. Вот тебе и полноценная тайная вечеря. Главное, я следил, чтобы мужик через выход для персонала не свалил, однажды у меня такое было.