Громадная была, как ни крути, эта бывшая «Богемия» – пять с половиной гектаров. С непривычки даже казалась бесконечной… Позже, как и в любом замкнутом сообществе, границы обозначались: направо пойдёшь, налево пойдёшь… в себя же и упрёшься. Вовне путь закрыт, а внутрь никто и не рвался: кому нужен рай с прокажёнными ангелами! Течение жизни в том раю было неторопливым, вневременным, с привкусом обречённости. Забор, повторю, номинально присутствовал: где-то железные прутья, где-то бетонные блоки, где-то просто деревянные колья, как на селе. На задках вообще – сетка-рабица с изрядными дырами, бог знает кем, бог знает зачем и когда пробитыми.
Щуплому Жорке ничего не стоило в такую дыру поднырнуть…
Их странную дружбу я обнаружил не сразу. Поначалу Жорка стал после школы исчезать куда-то «по делам», а я уже знал, что это самое «по делам» у него заперто на семь замков, приставать бесполезно. И уже не всегда и не сразу он выбегал на мой свист, и главное, не каждое воскресенье у нас обедал.
Дед, как и любой тиран, ненавидел, когда кто-то привычный, кого он считал персонажем своего быта, вдруг исчезал из поля зрения. «А где Жога? – спрашивал раздражённо. – Шо он себе позволяет! (Смешной вопрос: Жорка с детства позволял себе всё). Никогда не повегю, что Тамага сегодня пгиготовила нечто, более пгедпочтительное, чем наши голубцы и бульон!»
Однажды я заметил его в палисаднике Горелого дома. Жорка стоял под окном с синими ставнями, на сей раз открытыми, и подавал кому-то внутрь то ли тяпку, то ли молоток, то ли ещё какой-то инструмент. Я хотел его окликнуть, но вовремя заткнулся, потому как, отряхнув руки, он обошёл дом с торца и вошёл туда не постучавшись. Просто толкнул ладонью синюю дверь и скрылся за ней.
«Ах, ты так!» – обескураженно подумал я, испытывая сильнейший накат – чего? обиды? ревности? злости на то, что он завёл себе тайну? Пожалуй, всё вместе…
В то время он уже постоянно участвовал в математических олимпиадах – районных, городских и республиканских, – добывая для школы высокие награды. Его угрюмая физиономия висела в фойе на доске «Наши достижения». Несмотря на усилия Тамары по воспитанию в нём каких-то «приличий» в общении с людьми (во всяком случае, в её понимании), вести себя «культурно» он так и не научился, ляпал, что в голову придёт, особого почтения ни к учителям, ни к школьному начальству не демонстрировал. Мне-то его дикость не мешала, мне с ним всегда было интересно, но оглядываясь назад, понимаю, какое впечатление Жорка производил: тот ещё тип. И все годы отрочества был весьма неказист собой: ростом не догонял, сложением не блистал, вечно ходил какой-то неприбранный, зыркал по сторонам узкими глазами из-под чёрного чуба, а стричься так вообще ненавидел, однажды объяснив мне, что в «причёске» можно что угодно пронести в тюремную камеру. «А ты уже туда собрался?» – хмыкнул я.
Его неожиданное «вась-вась» с «поляком», которого мой дед раскатисто именовал Цезарь Адамычем, просто сводило меня с ума. Не мог я понять – чем тот мужик приворожил моего друга Жорку? О чём это они часами балакают, что обсуждают за синими ставнями, чем таким научно-исключительным заняты?
…Пока, наконец, Жорка не сжалился и не притащил меня с собой в лепрозорий – разумеется, с милостивого разрешения этого загадочного типа (за глаза Жорка именовал его Торопирен, и довольно скоро я понял почему). Тот, как выяснилось, работал в НИИ лепры то ли механиком, то ли слесарем, то ли чёрт его знает кем, но столь необходимым, что перед ним, уверял Жорка, «на цырлах ходили» тамошние доктора-профессора и мэнээсы. Шапку ломают, говорил, ухаживают, как за красавой. Ибо чинит тот буквально всё – все приборы и механизмы в огромном лабораторном хозяйстве НИИ. «Торопирен там царь и бог, – уверял Жорка. – Мы проходим в ворота, а он им сквозь зубы: «Пацан со мной», и никаких пропусков, и никто ему слова не скажет: не мэнээс какой-нибудь, он всем нужен…»
Так я впервые попал в кущи этого скорбного рая, впервые увидел деревянные домики прокажённых – скромные, но с резными наличниками-крылечками, с верандами, увитыми виноградом и лютиками; такие уютные и, ей-богу, такие светлые!
Кроме того, была весна…
Но тут опять надо кое-что пояснить о нашем климате.
Он резко, что называется, континентальный: летом жара несусветная – за 40, зимой такая же несусветная холодрыга. Даже –5 ощущаются как –15 из-за влажности и стервячих ледяных ветров. Высунул нос наружу – и как мокрой тряпкой по морде получил. Назывались они «моряны». До сих пор поёживаюсь, вспоминая…
Но вот снег был событием.
Когда начинало мести, вставали трамваи…
Ждёшь его в детстве, ждёшь, особенно по воскресеньям, буквально не отходя от окна. Папа выносит мусорное ведро и возвращается окоченелый, с белым замёрзшим лицом, говорит деревянными губами: «Ну, сегодня уж точно повалит». И к вечеру в воздухе возникает морозная дымка, мерцает, как мираж, танцует и крутится белая мошкара…
Постепенно в окне густеет синева сумерек, прошитых напористой белой крупой, которая, набирая плотность и темп, завихряется в белые буруны…
Значит, завтра все повалят на Кутум.
Каждую зиму Волга покрывалась льдом. Каждую зиму я заново учился кататься на коньках. К концу сезона катался уже прилично. Но за лето мой нелепый организм забывал это умение балансировать на тонких лезвиях коньков, так что следующей зимой мучения возобновлялись.
Терпеть я не мог это занятие, но и сдаваться не хотелось: двор пустел, на всех речных просторах – праздничный ледяной кипеш. Все катаются, и я должен. Дед говорил: «Кигзоны катаются, и ты катайся». Ага, легко сказать! Да как угнаться за этими дьяволятами!
Но признаться в этом себе было невозможно, а отсиживаться дома, уныло разглядывая заснеженный двор, или, что гораздо хуже, выйти и топтаться там в снегу, вылепливая брюхо какому-нибудь жалкому снеговику… было уже верхом идиотства. «Агаша! – гремел Макароныч, – вон Кигзоны идут кататься. В чём мать годила!»
И я шёл кататься…
Коньки приходилось привязывать к ботинкам шпагатом или брезентовыми шлейками. А ботинки были не ботинки, а войлочное пенсионерское позорище – в народе назывались «прощай, молодость!». Стойкое зимнее воспоминание: стужу задницу на каменном бордюре Кутума, завязываю узелки стынущими пальцами.
Наконец родители сжалились, купили мне «снегурки», уже приклёпанные к ботинкам. Это тоже было чревато кошмаром: коньки я надевал дома и в них спускался с третьего этажа по всем нашим виражам: верандам, лестницам…
Цокая коньками, как копытцами, чувствуя себя долбаным козлом, ковылял через дорогу, спускался по отлогому спуску к Кутуму, мешком переваливался через бордюр и уже по льду, сильно припорошённому снегом, мчался (едва тащился, только бы не грохнуться!) под мост. Катались под пешеходным мостом, что напротив Дворца пионеров, – под мостом снегу было меньше, его выдувало сквозными ветрами. И вот, наконец, я на льду, ноги разъезжаются, на мне дурацкое длинное пальто, на голове ушанка, обжигающий ветер в харю… Не дай бог свалиться, ибо вставать потом с карачек – отдельный унизительный аттракцион.
Подкатываю к мосту. Там уже снег раскатали, катиться проще. Лёд неровный, побитый коньками, какого хрена я высовываюсь из дому на этот позор? Но все катаются, значит, и я должен. Должен! Не торчать же в пустом дворе. Ребята все на Кутуме или на Лебединке, где и вовсе кошмар. Народу там – не протолкнуться. Это уж не катанье, а втыканье какое-то, не в одного воткнёшься, так в другого. На Кутуме хотя бы просторно, есть где разъехаться, река широкая, Кирзоны вензеля коньками выписывают, черти вёрткие…
Короче: вот ты на льду, и первым делом – куда ехать? Ну, покатил в сторону водонапорной станции и думаешь: «На хрена я туда еду, что там забыл?» Разворачиваешься, катишь назад, и опять те же страдания юного Вертера: «Ну вот, обратно еду… а в чём смысл?»
В общем, не любил я это занятие, как и спорт вообще. Не любил и не люблю. Порой комплименты получаю – мол, как прекрасно вы для своего возраста сохранились: ни живота, ни лишнего веса, такой подтянутый-моложавый. Сразу видно, следите за собой, – небось в спортзалах и в бассейнах пропадаете? Я кисло улыбаюсь… Не скажешь ведь человеку, тем более даме: какие там спортзалы! Я курю как паровоз, за бутылку продамся любой из разведок, полжизни (потрёпанный обольстивец!) потратил на то, чтобы увести у лучшего друга его (и мою) любимую женщину, а она со мной как была, так и осталась несчастна…
А рост мой, ширина плеч, отсутствие брюха и тройного подбородка, лихие кудри, прущие во все стороны, как садовая изгородь… – это просто благоприятная наследственность, дедова стать, бесплатные гены. Видимо, и проживу долго, если не сопьюсь до цирроза…
Словом, зима, зима… Зима, как преддверье весны и свободы.
К концу марта уже бывало тепло, а со второй половины апреля все улицы, парки и дворы заполоняла сирень своим нестерпимым фарфоровым сиянием и летучими душистыми облаками. Воздух улиц, дворов и парков был пропитан апрелем на сиреневой подкладке.
Когда впервые, вслед за другом Жоркой, я пролез в дыру в заборе бывшего сада «Богемия», всё вокруг было охвачено пышнотелым сиреневым буйством… И до сих пор при воспоминании о лепрозории на Паробичевом бугре перед моими глазами – цветущая сирень, а в голове – те самые строчки на тот самый мотив:
