Дина Рубина – Мальчики (страница 43)

Жорка скосил глаза вправо, влево… Ух, а мебель, мебель! Мебель здесь… ну, просто чёртов музей! Не только стол и стулья, а разные вдоль стен шкафы заковыристые, тумбы всякие заковыристые, фу-ты, ну-ты, ножки гнуты, с дутыми дверцами. Один столик с зеркалом, с целым каскадом мелких ящичков, был вообще перламутровый на вид, с крупными глазками – это, Жорка знал уже, карельская берёза; у Агашиной матери такое трюмо стоит в спальне. Но зачем взрослому мужчине бабское трюмо?

– Озираешь просторы замка? – с усмешкой спросил хозяин, подбирая на вилку последнюю горсть еды. – Мебель шикарная, да?

Жорка смутился, кивнул.

– И ты думаешь: на черта мужику дамский туалетный столик?

Жорка совсем испугался: надо же, тот прямо в башке у него читает мысли. Пора ноги уносить!

– Оглядись, не стесняйся, – предложил хозяин. – Эх, не видел ты пыльные обломки, из которых эти шкафы и столики возродились. Ведь эта мебель, она вся – с чердака.

– С чердака?!

– …С нашего обгорелого чердака. – Он поднял длинный палец жестом проповедника, указывающего прихожанам должное направление мыслей: к небу. – Хотя, конечно, потребовалось некоторое приложение рук.

Жорка во все глаза, даже рот приоткрыв, разглядывал старинные предметы обстановки. Да видел же, видел он эти «пыльные обломки» в их экспедициях на чердак! Спотыкался о них, отшвыривал ногой в сторону. Там и сейчас столько валяется буржуйского барахла, которое при «некотором приложении рук» вот чем оборачивается: музейной красотой!

Вдруг он опознал кресло-качалку, в которое Агаша как-то его толкнул и он минут пять раскачивался, застряв тощей задницей в прорехе. Неужели то самое, с дырой в плетёной спинке, с прорванным сиденьем?! Сейчас ручки в виде когтистых львиных лап сверкали ореховым лаком, а спинка и сиденье были перетянуты голубоватой, блёклой, тиснённой лилиями, необъяснимо благородной материей (позже объяснилось: кожей, снятой с дореволюционного буржуйского чемодана. «Отличная свиная кожа, – уточнил хозяин, – да простит меня Моисей»).

– И вы… сами-сами всё починили?

– Ну, из наёмных работников у меня пока только ты один, – Цезарь Адамыч рассмеялся. – Так чей ты, парень?

Жорка помолчал… Не любил он этого вопроса. На него быстро никак не ответить.

– Из третьей квартиры, – буркнул. – У тёть Тамары и дядь Володи живу.

– А! – Тот кивнул, кусочком хлеба подбирая с тарелки остатки соуса. Ну, он-то в своём доме хозяин, а вот Жорка постеснялся пропитать хлебушек вкуснейшей юшкой. – Я понял. «Союз нерушимый» в аванс и в получку.

Необидно как-то сказал, и оно понятно: пьяные выступления дядь Володи его особо не затрагивали. Дядь Володя с пьяных глаз никогда дальше гаражей не совался.

Цезарь Адамыч поднял на мальчика глаза, чёрные и пушистые, как у «Незнакомки» с картины Крамского, которая висела в рамке над кроватью Тамары, и спросил:

– А где твои ойтец-матка?

Жорка запнулся и от вопроса, и от того, как странно слились в одно целое его родители.

– Нет отцематки, – сухо проговорил. – Я сам по себе.

Вообще, он терпеть не мог этих вызнаваний, и даже наедине с собой, когда нападала на него тоскливая муть того дня маминых похорон, «прикручивал кран»: затаптывал мысли, растирая их, как выкуренный дотла чинарик. Но, бывало, снилась длинная их с Тамарой дорога, венок с пластмассовыми лилиями («С большим вкусом изготовленный!» – гордилась Тамара), который они пристроили на багажную полку в автобусе. Когда набилось народу, каждый пытался запхнуть свой баул поверх этого идиотского венка, и Тамара всякий раз вскакивала и скандалила, скандалила, багровея щеками: «Совесть есть у вас?! Сирота едет мать хоронить, а вы своим поганым мешком белые лилии мнёте!»

И потом эти жалкие похороны на тамошнем кладбище, где Жорка весь занемел, коченея от холодного ветра, от вида чужого бурого маминого лица. Его поразительная память немедленно донесла, что у мамы из ушей пропали подаренные папкой золотые серёжки, значит, вынул кто-то, поживились, гады! И та же неумолимая память на всю жизнь сохранила красный гроб на белом снегу и то, как сырой мартовский ветер трепал чёлку на лбу мёртвой мамы…

Ему хотелось, чтобы скорее заколотили, заперли всё это чужое-отёкшее-бурое… чтобы никогда больше оно не мешало ему вспоминать её мягкие кукурузные косы, тёплую белую шею, в которую он, маленький, тыкался губами и носом… Но когда страшное и тёмное забросали рыжей землёй, и Тамара, подоткнув полы плаща, враскорячку, с особым тщанием водружала на свежий холмик их «с большим вкусом изготовленный» лилейный венок, Жорку вдруг затрясло, как в лихоманке. Он согнулся, закричал, затряс кулаками, затопал резиновыми сапогами, разбрызгивая грязную снежную жижу… Испуганная взрывом его взрослого горя, Тамара обхватила мальчика обеими запачканными землёй руками, и они стояли, обнявшись, и как дети громко выли над бедной маминой могилой.

По обратному пути домой, когда он уже затих, тупо глядя в окно трясущегося по ухабам автобуса, Тамара продолжала молча проливать слёзы до самого дома, оплакивая Жоркино, а заодно уж и своё сиротство; и оба они понимали, что этот день был им послан, чтобы сродниться навеки.

…Надо было уходить; как в таких случаях говорила Тамара, складывая губы в чопорную щёлочку: «Надо и честь знать!» Не без сожаления мальчик отложил вилку и поднялся.

И тут чей-то бисерный голосок отчеканил пять чистых ударов. Жорка обернулся, ища источник этого звука.

Так вот что наполняло комнату невесомым шорохом стрекозиных крыльев: на узорной полочке, прибитой над комодом, он увидел настоящее чудо – стеклянный домик, внутри которого что-то крутилось и трепетало.

– Это… можно посмотреть? – робко спросил Жорка.

– Хо! – Цезарь Адамыч, глянув на мальчика с явным одобрением, вскочил и за шиворот (так показалось) притащил и поставил на обеденный стол тикающий домик. – Молодец, заприметил! Хороший глаз… Это часы. Старинные каретные часы.

– Ка-рет-ные? – почему-то волнуясь, шёпотом повторил Жорка, не сводя восхищённого взгляда с живого механизма, где сквозь стеклянную фасадную панель на весёлом обозрении дружно щёлкали и пульсировали часовые кишочки. Это был настоящий маленький завод – колёса, пружины, циферблат в виде луны, – и всё трудилось и ликовало в неустанном творении Времени. – Каретные…

Он никогда не готовил уроков, но много читал; Ангелина Петровна по соседской доброте шефствовала над мальчиком: приносила из своей библиотеки книги, которые он заглатывал в один присест. Сначала наудачу попросил журнал «Квант», ежемесячную библию любого математика. Там был раздел олимпиадных задач для разных возрастов, и среди решателей проводился конкурс, а в конце года победители без отбора попадали на республиканские олимпиады по математике. Жорка второй год побеждал и второй год на олимпиаду не ездил, так как безбожно врал о своём возрасте, скрывая это ото всех, особенно от Тамары. Опасался, что, узнав о его реальных достижениях, бешеная его тётка перевернёт небо и землю, «дойдёт до правительства», лишь бы только «её мальчик» получил заслуженную награду.

Короче, добрая Ангелина Петровна таскала для Жорки «Квант», затем сама отыскала на полках и принесла «Математическую шкатулку» Нагибина, «Математическую смекалку» Кордемского, а также «Старинные задачи по элементарной математике» Чистякова. В общем, исправно вытаскивала из каталога любую книгу, в названии которой наличествовало заветное слово «математика».

Однажды вместе с журналом «Квант» принесла «Всадника без головы» Майн Рида. И тут покатилось: «Лунный камень», «Копи царя Соломона», «Записки о Шерлоке Холмсе»…

Жорка бульдозером методично сметал полное собрание сочинений какого-нибудь Жюль Верна, Майн Рида и Александра Дюма… Бывало, слишком быстро заглотав «порцию», ждал целый пустой день, когда Ангелина Петровна вернётся с работы и принесёт новую пищу для его алчущего нутра. Ждал, волнуясь и пытаясь отгадать: что там окажется в её потёртой хозяйственной сумке, всегда набитой до отказа всякой всячиной. Книги она уносила незаконно, под свою ответственность, укладывала их на самое дно сумки, заваливая сверху барахлом и продуктами. И Жорка всё понимал и был сверхъестественно аккуратен: пальцы не слюнил, уголки страниц не загибал, закладывал книгу открыткой с Астраханским кремлём – той самой открыткой, благодаря которой учительница Марь Ефимна разыскала его родню, написав то первое письмо: «Здравствуй, Володя! Не удивляйся этому посланию твоей старой учительницы…»

Кстати, сам Володя никогда ничего не читал, а если и натыкался в доме на Жоркины книги, говорил, что «эту ерундистику» у парня надо отнять, ибо Жорка и без книжек чокнутый, и «дочитается до Парбучего»…

– Каретные… – повторил мальчик, а перед глазами уже струилась лунная дорога, тянулась чёрная роща под седыми стремительными облаками, катились в пыли колёса почтового дилижанса с двумя каретными фонарями по обеим сторонам от кучера… Он с трудом заставил себя отвлечься от этой картины, тем более что Цезарь Адамыч что-то рассказывал, рассказывал, и так увлечённо, любовно наклоняя лицо над часиками, будто заглядывал в них, пытаясь рассмотреть внутри что-то такое, чего не рассмотрел за предыдущие годы… Он рассказывал, как в конце XVIII столетия гениальный мастер мсье Бреге, по имени Абрахам (Аб-ра-хам? Разве есть такое имя?), изобрёл особо выносливые часики специально для военных кампаний Наполеона. (Ты же знаешь, что Наполеон – это не только торт, да?)