Дина Рубина – Мальчики (страница 39)

Она помалкивала о том, что и своё обручальное кольцо в начале здешней жизни отдала бабке того самого семейства практически ни за что, она уж и не помнила подробностей: то ли за банку сгущённого молока, то ли за полкило муки. Помалкивала она и о том, что ей уже предлагали немалый куш за сына, за Ицика: ещё бы, «чистый поляк без помарок, со всеми документами, да такой красавчик, да такой работящий парень!».

Зельда даже в шутку не передавала ему все эти соблазнительные паскудные предложения. Хотя не исключала, что он мог клюнуть на приманку, да ещё и поторговаться с той же очаровательной улыбкой, с какой он впаривал в своей «будкес» будильники лохам или пристраивал «к нужной ручке» симпатичные дамские часики. Она не исключала, что сын пошёл бы на любую аферу, чтобы сохранить в неприкосновенности семейную коллекцию.

О, мама Зельда! Ты даже вообразить не могла бы, до какого предела простирается сыновняя гибкость в достижении заветной цели – вернее, цели, которую Цезарь считал заветной в данный период жизни. Счастливица, ты не дожила до того дня, когда твой обаятельный сын, в ту пору свободный как ветер, женился на жуткой астраханской халде, шубной спекулянтке, которая ежегодно моталась для своих гешефтов в Польшу, якобы на могилу мужа, погибшего в боях за Варшаву. Эта толстенная бой-баба в мохнатом полупердине, который, как птица феникс, каждый год возрождался роскошной шубой на её могутных плечах, помимо всего прочего, была старше Цезаря лет на пятнадцать. Впрочем, его это ничуть не смутило: он щедро оплатил ей «средство передвижения» и никогда, к огорчению Катерины Федосеевны, не посягал на её целомудрие. Просто она удачно подвернулась ему в Варшаве в те дни, когда ему позарез необходимо было переместиться в широком географическом диапазоне. Он слишком хорошо просчитал, насколько быстро Интерпол найдёт его в Польше.

«Но – Астрахань?! То сом брэдне! Почему – Астрахань? При чём – Астрахань?!» – воскликнула бы мама Зельда, если б к тому времени уже лет пять не покоилась под скромным, но благородным надгробием из золотисто-коричневого мрамора, на Иерусалимском кладбище Гиват-Шауль – свободная от всех материнских мыслей и волнений. Она уже не ждала встречи с Голдой, не шила на заказ, не нянчила внуков от Златки и не переживала за сына, жизнь которого в последние годы называла «валькой дупы с кием».

И поскольку сын ничего уже не мог ей ответить, ответим мы: а почему бы и не Астрахань, если после ограбления века надо на время исчезнуть, махнув хвостом перед тем, как уйти в бескрайнюю российскую глубину?

А с Зельдой произошло кое-что ещё в последние дни их азиатского плена…

Много лет она отмахивалась от этого воспоминания, вернее, отворачивалась от него, как, бывает, отвернёшься, застав кого-то в интимнейшую минуту. И дело здесь не только в её деликатности, в её природной стыдливости. Любящая и преданная жена единственного мужчины в своей жизни, «порядочная женщина» – Зельда и много лет спустя заливалась пугливым жаром, едва память внезапно и без всякого повода подсовывала ей ту безумную сцену прощания с Ольгой Францевной перед возвращением в Польшу: исступлённый жалобный шёпот хозяйки; её ошеломляющие откровения и невозможные картины сплетённой в неразрывный узел тройной любви – картины, нарисованные бесстыдным, прекрасным и хлёстким языком. Все эти слова, которые продолжали звучать в ушах у Зельды, перетекая в её собственную горячечную тоску по мужу…

Почему Ольга Францевна явилась именно тогда, когда Златка умчалась в ночную смену в свой садик для глухонемых детей, а Ицик с Генкой в эту душную ночь ушли спать во двор, на айван? Неужели та высматривала с террасы, когда Зельда останется одна? Похоже, так…

Она постучала, вошла, принесла «на дорогу» узелок с сушёными фруктами: немного кураги, изюма, брусок сушёной дыни (знаете, на этих станциях не найдёшь полноценной еды)…

Зельда растрогалась и даже прослезилась. Встала и впервые сама обняла свою хозяйку. Жалко было уезжать, прижились они здесь, укоренились, и так благодарны прекрасным людям, которые приютили чужую нищую семью…

Всё это Зельда лепетала, заваривая чай, высыпая на блюдце печенье из добытой где-то Ициком овсянки, в которую она добавляла корицу, и вкус получался совсем как у полноценного довоенного печенья – рогалах, лэках…

Ольга охотно села, охотно и просто заговорила, впервые расспрашивая об оставленном их варшавском доме. Зельда была и тронута, и удивлена: никогда прежде Ольга Францевна не интересовалась обстоятельствами прошлой жизни своих жильцов.

И впервые Зельда разговорилась как равная. Она ведь послезавтра уезжает, довольно, изгнание заканчивается, ей больше не одалживаться у доброй барыни, не возвращать свой долг за пристанище бесконечным сидением за швейной машинкой. Рассказывала она неторопливо, с милыми воспоминаниями, с деталями обстановки и обихода варшавского их бытия… Ольга ахала, удивлённо качала головой, впервые услышав об уникальной фамильной коллекции часов. Она успела влюбиться в «свои» часы, оживлённые «мальчиком», до сих пор подстерегала их звон, до сих пор с непривычки просыпалась от него ночью, и сейчас испытывала явный интерес к часовой теме… Наливая чай в пиалушку и пододвигая к Ольге Францевне блюдце с печеньем, Зельда подумала, что оба шифоньера в спальне, забитые до отказа нарядами хозяйки, вероятно, не скоро дадут ей забыть покладистую швею-жилицу, что одела её с головы до ног в нищую военную пору.

…И будто услышав мысли Зельды, Ольга Францевна заговорила о том, как она счастлива, что муж её, Сергей Арнольдович, не оттолкнул незнакомых беженцев, не отослал их восвояси, а позволил поселиться здесь, прямо у них под боком. И вышло такое приятное, такое задушевное соседство…

Зельда, которая это самое соседство никогда особо задушевным не считала, а помнила только свою тяжёлую работу и бесконечные заказы на шитьё ещё какой-то юбки или жакета, оплачиваемые «натурой» – кислым молоком, лепёшками, иногда тыквенной самсой, – горячо кивала, с готовностью подхватила мягкую хозяйкину интонацию и долго рассыпалась в благодарностях, и подливала чаю… Она и правда была благодарна, что не отослали, не оттолкнули, приютили. Вот только Абрахам не вынес нищеты и проголоди, неизвестности о любимой старшей дочери и того, что он не в силах укрыть жену и детей от всех тягот и всего паскудства этой проклятой войны.

Она уже слегка устала от внезапного посещения: странно, почему она всегда испытывала унизительную стеснительность в присутствии этой женщины, которую, в сущности, не понимала? Весь день сегодня она бегала по оставшимся делам, а завтра предстояло ещё завершать некоторые из них. Она устала и, улыбаясь, не всегда ловко подхватывая интонацию, больше всего хотела, чтобы хозяйка уже поднялась и ушла к себе. Сейчас она мечтала умыться, переодеться, накинуть халат и лечь, наконец, на свой топчан, смежив покрасневшие от вечного напряжения глаза…

И очень кстати, и едва ли не синхронно с мыслями Зельды Ольга Францевна поднялась со стула. Зельда даже испугалась на мгновение: может, от усталости она задремала на ходу и, не дай боже, произнесла вслух свою мысль, напоследок испортив эту встречу-расставание, такую искреннюю, добрую. Такую человечную…

Но поднявшись, Ольга Францевна не направилась к двери, а шагнула к Зельде и схватила обе её руки. Лицо её внезапно изменилось (опрокинулось, мелькнуло у Зельды), как-то… помертвело, как бывает, когда человека вдруг скрутит острая внутренняя боль. Выпустив руки Зельды, она вымученно пробормотала:

– Нет! Нет, не могу сделать вид, что ничего не… Зельда, послушайте. Послушайте, и только не перебивайте. Умоляю, выслушайте меня!

Две женщины стояли друг перед другом в тесной комнатке; на губах у Зельды застряла, никак не желая сползать, улыбка гостеприимной хозяйки.

– Я знаю, вы меня презираете… – пробормотала Ольга Францевна. – Нет! Молчите! Дайте соберусь с мыслями… Да, я высокомерно держу себя с людьми, со всеми вокруг людьми, потому что мне безразлично, что думают святые угодники из окрестных домишек. Мне плевать! Но в вас есть нечто мне приятное: врождённая естественная сдержанность, естественное благородство, и я… Нет, погодите, дайте сосредоточиться, я ведь целую речь сочинила, а сейчас растеряла все слова, и всё кувырком. Да, все эти годы я ощущала вашу… брезгливость. Вы даже на примерках, даже примётывая на мне силуэт, старались не касаться меня.

– Господи! – вскрикнула Зельда, потрясённая, сбитая с толку; разом слетела с неё сонливость. – Да с чего вы такое взяли, Ольга Францевна, дорогая! Я стараюсь не касаться любого, у меня ж булавки в руках! – простонала она. Всё это было похоже на дурной сон. Вот тебе и задушевное прощание.

– Погодите… – Ольга Францевна вновь опустилась на стул, потёрла лоб ладонью. – Простите, колотит меня… температура, что ли… Я пришла не задеть вас, а объясниться, и вы, ради бога, позвольте мне это сделать… Если бы вы оставались, я бы никогда не решилась лезть со своими откровениями. Но вы уезжаете, мы никогда больше не увидимся… Мы не увидимся, да? – а я должна рассказать порядочной женщине, объяснить, как это бывает… как случается, что у тебя вырастают два крыла, два!!! и ты летишь! – понимая, что всю жизнь думала именно об этом, с того дня, когда тебя привели в дом жениха «знакомиться с семьёй», и ты сидела за столом напротив будущей свекрови, а по обеим сторонам от тебя, – как во сне, как в странном сне, с которым впору к сновидице… к цыганке идти! – по обеим сторонам сидели двое одинаковых мужчин. Твой жених, только вчера попросивший твоей руки, и… ещё один, такой же абсолютно: голос, лицо, фигура – будто, переступив порог, ты попала в зеркальную комнату.