Дина Рубина – Мальчики (страница 22)
…И вот она плачет, потеет этим золотым янтарным жиром, начинает светиться изнутри, излучая благоухание и благове́щение. Жир каплями стекает на пол, дед мой, Макароныч, зычным голосом командует: «Агаша, ну-к, бегом – газету!». Я бегу, притаскиваю ещё не читанную отцом газету, разбираю её на листы, расстилаю их по полу… потому как сейчас селёдка-залом главнее папы, главнее новостей и политики, она сейчас главнее всех. Мы с дедом стелим газету, дед кряхтит, хватается за поясницу, скрежещет: «Тяни-ка дальше туда, к уголку…» В общем, мы расстилаем газету, и ещё пару дней драгоценная рыбина источает свет и волны благоуханной вони. Затем – в холодильник. Конец сюжета…
Вернее, начало: вкуснее этой селёдки на свете нет ничего! А с картошечкой? Господи боже ж ты мой, сельдь с варёной картошкой – это морок, волшебная флейта, астраханский синдром! Отварная картошечка с зелёным луком, с петрушкой-укропом, да масла
Вот она, царская селёдочка-залом. Вот оно – сияние райских кущ!
Работая несколько дней не разгибаясь, дед забивал под завязку два холодильника: ЗИЛ и «Апшерон», все морозильные и холодильные их камеры и полки. Откроешь дверцу – на тебя оторопело таращится осётр или белорыбица…
Кухня у нас большая была, метров двадцать, стол круглый посередине. А с потолка свисали гирлянды вяленой рыбы. Нигде я такого не видал. Впрочем, вру: в барах и кабаках Испании свисают так с потолков свиные окорока. Впервые эту картину увидел в ресторане в Мадриде, и сердце сжалось от воспоминания: мы с дедом, на карачках, расстилаем по полу листы свежей папиной газеты, на которую каплями золотого жира истекает каспийская сельдь-залом, и запах – божественный, пряный одуряющий запах! – заполоняет кухню, всю квартиру, проникая в пазухи носа, во все поры организма, становясь составляющей запаха дома, да и твоего собственного запаха на всю жизнь…
…Этот дом придумал мой отец, гуляя однажды по Красной набережной. Мой отец, патологоанатом с мировым именем, занимался печёночной патологией лепры, преподавал в мединституте на кафедре патанатомии и работал в НИИ лепры – том самом, что на Паробичевом бугре.
С дедом отец уживался только потому, что по характеру своему являл совершенно иной тип личности: уравновешенной, вдумчивой, хладнокровной («как его клиенты на прозекторском столе», вставляла тут мама).
При этом любой кусочек свободного времени отец с поистине академическим рвением посвящал «заполнению мёртвых зон собственного образования». Например, не имея ни слуха, ни голоса, ни душевной склонности к музыке, постоянно стремился «дозаправить свой культурно-музыкальный бензобак». Через влиятельных друзей и знакомых добывал билеты на уникальные концерты и музыкальные спектакли, где минут через пятнадцать засыпал под волшебные звуки игры великих исполнителей. И лишь тычки возмущённых соседей справа и слева переводили его мощный храп в сладкое посапывание. Он спал на органном концерте Гарри Голдберга в Домском соборе, на концерте Вишневской и Растроповича, на 6-й симфонии Чайковского под управлением Мравинского в Большом зале Ленинградской филармонии… Всего не перечислишь. В 1974-м, в дни знаменитых гастролей «Ла Скала» в Большом театре, он проспал всю оперу «Симон Боканегра», билеты на которую с огромным трудом добыл для него через помощника режиссёра папин друг, академик Александр Павлович Авцын. «Представьте, – рассказывал потом Александр Павлович за столом у нас дома, налив себе водочки в стопку и насадив на вилку кусок балыка. – На сцене соловьями разливаются Поваротти, Гяуров… Гриша сладко спит в партере, заполняя храпом, от которого мухи дохнут, «мёртвые зоны» своего образования…». Помню, как после этих слов отец поднял глаза на меня, тогда ещё подростка, словно призывал на помощь, и смущённо пояснил: «Знаешь, сама опера скучновата…»
Но у отца было прекрасное чувство юмора, видимо, необходимое при его профессии. И ещё он называл себя «гулящим»: при любой погоде старался как можно дольше и дальше ходить пешком. Наверное, эти дальние прогулки его успокаивали.
Вот так однажды, гуляя по Красной набережной после утомительного дня в НИИ, отец обратил внимание на двухэтажный дом дореволюционной постройки, который, как выяснилось, прежде именовался «конюшнями» и, видимо, когда-то конюшнями таки был. Увидев этот дом, отец вдруг представил, как замечательно было бы тут жить, с видом на реку.
В царские времена это был район особняков богатейших купцов Астрахани. Да какие там «особняки» – дворцы, настоящие дворцы! Позже в них и разместились: Дворец пионеров, студенческая поликлиника, туберкулёзный диспансер…
И вот, созерцая небольшой, в сравнении с купеческими поместьями, «конюшенный» дом, отец вообразил, какой чудесный вид на Кутум открывался бы из окон его третьего, пока не существующего этажа. Вот и надо, подумал он,
Отцу удалось соблазнить и затащить в авантюру кое-кого из коллег: известного невропатолога профессора Фёдорова, профессоров Казинца и Брюклова, ну и мой громокипящий дед, с его рыбными заслугами, пошёл в дело под тем же соусом. Прикрываясь медицинской элитой, как щитом, отец пошёл на приступ чиновной кабинетной рати. И отнюдь не сразу, то отступая и перестраивая боевые ряды, то вновь бросаясь в атаку, в конце концов победил! Абсолютно невозможная в те времена история, но… в течение года третий этаж был надстроен. Выглядел он декорацией к фильму эпохи итальянского неореализма, возведённой в центре обычного астраханского двора.
Получился, мама говорила, «гибрид слона с чайником»: два этажа «городские», третий – кооперативный. В типовых квартирах первых двух этажей обитали простые люди со своими простыми привычками и простыми запросами, вроде дядь Володи Демидова с его музыкальными запоями или шубной спекулянтки Катерины Федосеевны с набором её разнокалиберных мужей. Но межклассовых стычек не помню, наши работяги отлично уживались с «интеллэхэнцией» – может, потому, что наша профессура, типа моего деда, сама происходила из очень простых семей…
Какие чудные персонажи обитали в этом невероятном человечьем заповеднике! Взять Жана, нашего несменяемого управдома. Вообще-то звали его почтенно: Иван Георгиевич, и карьера его могла ошеломить даже бывалых людей. В юности Жан был балеруном. Затем – милиционером. Затем – общественником. Я не намерено пропускаю промежуточные фазы данной биографии, именно так он и аттестовался. Кроме того, Жан коллекционировал копейки и… духи. О соседях сплетничал и рассказывал гадости. Когда останавливал нас во дворе, становился в третью позицию и голову поворачивал в профиль, словно сейчас закрутится в фуэте. Мы с Жоркой ходили у него в друганах, так как однажды подарили ему найденную на чердаке Горелого дома медную монету правления Екатерины номиналом в 2 копейки. 1764 год… «Да ну, – сказал Жорка, – две копейки, тоже мне клад…» А красивая была монета: на реверсе – святой Георгий, пронзающий копьём дракона.
Подарили Жану – дурачьё, недотёпы. С другой стороны: как бы мы её с Жоркой поделили?
Как сейчас понимаю, Жан, бедный наш управдом, всю жизнь скрывал свои томные предпочтения; всю жизнь у него по очереди жили какие-то «племяннички» и «младшие братики». Один сменял другого, исчезая навеки после неистовой визгливой драки. Порой физиономия Жана, благоухавшего духами «Ландыш серебристый», расцветала нежным фиалковым кровоподтёком, или по ней причудливой виньеткой вилась царапина. Думаю, он и о соседях сплетничал, создавая себе дымовую завесу. Бедный, бедный Жан, бедный милиционер, балерун и общественник.
Вообще, наш несуразный дом словно бы отражался в несуразных судьбах и характерах своих обитателей. Та же великая спекулянтка Катерина Федосеевна, меняя мужей чуть ли не каждый год, выкидывая их «в чём стоял», тем не менее ревниво приглядывала за своим пусть и временным имуществом. Однажды я стал свидетелем жестокого наказания Тамарки-татарки, которая всего лишь попросила тогдашнего мужа Катерины Федосеевны взгромоздить её огромный ковёр на перекладину турника, чтобы удобнее было выбивать из него пыль. Углядев из окна кухни это вопиющее посягательство, Катерина Федосеевна вылетела из подъезда тяжёлым снарядом и с разбегу повалила Тамарку-татарку на землю, попутно огуливая по бокам её же выбивалкой. «Это мой мужчина! – кричала она, – сама вытряхивай свои ковры себе на голову!!!»