Дина Рубина – Белые лошади (страница 45)

– А что бы наоборот, – мягко спросил он, и в трубке звенело от напряжения. – Что бы Ане три дня посидеть с отцом, а тебя, ради разнообразия, отпустить воздуху глотнуть?

И вполне понимая его настрой и его возмущение, сама умирая от желания обнять его, особенно сейчас, когда так тяжко одной и так тошнит, что ни один проглоченный кусок не остаётся безнаказанным, Надежда торопливо принялась объяснять, что… это никак не получается, Аристарх… Анна не может, не умеет с папкой. Ни сноровки, ни терпения. А он совсем тяжёлым стал… и она, когда приезжает, даже брезгует за руку его взять. Ты понимаешь…

– Вот это я как раз понимаю! – рявкнул он, уже не сдерживаясь. – Отлично понимаю, как удобно некоторым бесстыжим валить на младшую сестру всю пахоту по умирающему отцу! – И оборвал себя, умолк. Виновато проговорил: – Прости. Я как-то… расстроился. Соскучился ужасно! Извини.

– Аристарх… – сдавленно проговорила она. – Ты же сам знаешь: мы скоро увидимся. Папка, он… потерпи.

– Извини, – опять буркнул виновато. – Ладно, я встречу её с поезда. Ну, и… может, в Эрмитаж прогуляю, или в Русский… Полдня, не больше! Я тут закопался по уши, даже от дежурств отказываюсь. А где она остановится?

– Не знаю… – растерянно произнесла Надежда. – Я не спрашивала. Может, она надеется…

– На что? – оборвал он раздражённо. – Лечь со мной валетом? Или с Гинзбургом?

И поскольку Дылда подавленно молчала, как только она умела – глубоким исчерпывающим молчанием, – он тут же и осознал, что он хам и говнюк и что с родственниками так себя не ведут. Даже с малоприятными родственниками, которые небось тебя-то принимали, пусть и на холодной веранде. Вдруг вспомнил, что Гинзбург вроде на дачу к брату перебирается на недельку? Намеревался, по крайней мере.

– Ладно, – повторил, вздохнув. – Вроде тут Гинзбург на дачу к Лазарю собрался, тогда освободится его одиночная камера. Попробую с ним договориться. Обольстить: когда ещё в его постели окажется юная особа. Правда, это такой клоповник! Ты предупреди её…

– Хорошо! – обрадовалась Дылда. – Ой, спасибо тебе, Аристарх!

Она порой ужасно смешила его своей старомодной церемонностью. Полюбуйтесь: благодарит, как высокопоставленного благодетеля.

– Дурочка! – сказал он и засмеялся. И дальше уже побежал нормальный разговор: моя любимая дурочка, мой учебный паровоз… ну как ты, как ты, как ты… моя любимая…

Анна поразила его сразу – тем, как стильно и дорого была одета. И это в наше время повсеместной ужасающей нищеты во всём. Лёгкий, с жемчужным блеском, плащ, сапожки на каблуках. Даже небольшой чемодан красно-коричневой кожи и такая же сумочка через плечо были импортными, подобранными в цвет сапогам. Бледно-голубой невесомый шарфик отзывался её прозрачным глазам сибирской хаски.

Держала она себя в высшей степени дружески. Страшно благодарила, что встретил «при такой занятости».

– Как я тебе, – спросила по-свойски, покрутившись на каблучках. – Гожусь в родственницы? – из чего он заключил, что Дылда успела рассказать сестре о венчании. Ну, что ж, подумал, это ведь правда, чего тут скрывать. Вслух проговорил:

– Ты прямо с подиума итальянского дома моды. Гуччи, Прада, Версаче… что там ещё…

– Именно! – подтвердила она весело. – Имеем потрясающую спекулянтку Розу, с сестрой в Турине; а Ромочка по-прежнему уверен, что его без-пяти-минут-жена должна быть одета как куколка.

И в этом заявлении ему послышался намёк на то, как плохо, откровенно говоря, была одета его Дылда. А он, откровенно говоря, никогда не обращал на это внимания, – тупица! Замечание Анны, якобы невинное, но с ощутимым подтекстом, сразу испортило ему настроение, и без того не блестящее: послезавтра был последний срок сдачи латыни, и день, скормленный на променад приезжей гостьи, очень бы ему пригодился. Ладно, сегодня он, как пристойный шурин… или зять? или свояк? – прогуляет девушку, а завтра – шалишь. Завтра с утра он просто слиняет в общежитие к Лёвке, они возьмут по пиву и переберутся на своё бревно с видом на Петропавловку – зубрить каждый своё. А большая девочка вполне себе погуляет с картой города самостоятельно.

– Хорошо, – вздохнул он и принял из руки её чемодан – не тяжёлый. – Предлагаю начать с Эрмитажа.

– Ну, не вздыхай так трагично! – засмеялась она. – Понимаю, сейчас ты предпочёл бы вместо меня вести в Эрмитаж кое-кого другого. Но и я не такое уж наказание!

Он разозлился и промолчал: не на того напала. Он не кинется её разуверять. Да: он не куртуазный, он хам, и – да: она на фиг ему не нужна.

Но часа через полтора, когда они прошли уже немалое количество залов, когда разговорились и даже в чём-то сошлись (конечно же, Ван Гог: «Хижины», «Прогулка в Арле»… этот свет, эти жёлтые, синие, эта луна над полем…), – настроение его стало меняться. Выяснилось, что многие имена Анне знакомы, и она увлеклась, была серьёзна, искренне восхищена. «Смотри, поверхность холста вскипает, будто каша булькает». А что, – подумал, – очень точно сказано! И Стах, который всегда забывал о времени, когда попадал в Эрмитаж, вдохновился, увлёкся, стал сравнивать и разбирать… Тоже разговорился.

Зачем-то – сдуру, наверное? – привёл её к Родену. Любил стоять перед «Амуром и Психеей» – казалось, эти двое так похожи на него с Дылдой: тот самый миг… когда заносишь колено, опираясь на локоть… Дурак, держал бы при себе свои драгоценные тайные радости.

– Выразительно, – проговорила Анна, скользнув по скульптуре взглядом. – Хотя очень натуралистично.

Она вела себя вполне корректно, ни к чему он не мог придраться. Почему же тогда его колотило и корёжило рядом с ней? Что с тобой происходит, спрашивал себя, чуть ли не в бешенстве. Ну приехала… ну может человек приехать в Питер: белые ночи, то, сё?.. И обратиться за помощью к родственнику может… В чём же дело? Чего тебя так трясёт?!

И только в гардеробе, помогая ей надеть этот летучий плащ, вдруг понял: запах! Вот он: родственный запах сестёр! От плаща Анны, от лёгкого шарфика, от руки, под которую он её подхватил, когда она споткнулась перед дверью в зал Родена, всякий раз до него доплёскивало волной неповторимого запаха Дылды… моей Дылды… И всякий раз он бесился до смешного, готовый обвинить её сестру в плагиате… Его тонкое чувствилище, его чуткое обоняние, с детства привыкшее плыть в родном запахе любимого существа, ежесекундно сбивалось, кружило, входило в штопор, обескураженно зависая в пустоте, в подмене жеста, слова, взгляда – всего облика!.. Нет, он не готов был находиться в поле этого запаха рядом с совсем другим его источником!

(Да-да, мудрая моя Вера Самойловна, я помню: «И всё это произойдёт с тобой». Старая добрая Библия, проклятая матрица, чёртов Солярис: одни и те же, бесконечно возрождающиеся истории. Тьма веков, объятия на ощупь, судьбоносные подмены… Нет уж: мы живём в другое время, и с освещением у нас полный порядок!)

Они так долго бродили по Эрмитажу, что для Русского музея уже не осталось сил. Да и припозднились порядочно. И потому просто погуляли по центру – прошли часть Невского, вышли на Дворцовую, на Неву… День выдался прохладным, но не хмурым, и призрачное небо цвета тусклого жемчуга разлилось, как по заказу, над крышами, мостами, конями и всадниками, демонстрируя то самое, сотни раз описанное «смутное очарование белой ночи»… Надо признать: жемчужный плащ Анны, её воздушный шарфик, её бесплотные глаза удивительно шли этому питерскому антуражу.

Он вспомнил, что дома-то жрать, как обычно, нечего, а в магазинах – шаром покати. Чем гостью питать будем? С «кулинариями» ныне всё обстояло паршиво, как и со всем остальным. В знаменитой «кулинарии» Елисеевского иногда всплывали печёночный паштет или рубленая селёдка, но эти деликатесы обычно выкидывали с утра, очередь лепилась мгновенно в монолитную шеренгу, кружила вокруг прилавков… Куда ж податься за куском хлеба? Гастроном на Миллионной, на углу Мошкова переулка, должен быть ещё открыт! Они прошли за спину Атлантов («кстати, можешь загадать желание, но, бога ради, не терзай их членов, это необязательно») и вошли в подвальчик, тесноватый, как трёхкомнатная «хрущёвка». Продавщицами здесь работали приветливые пухлые тётеньки в белых халатах и высоких шапочках, всегда улыбались. И в бакалее пахло сладким, сразу хотелось жрать. Впрочем, ему всегда хотелось жрать. Стах довольно часто сюда наведывался: до дома на Жуковской хорошего шагу минут двадцать. Иногда здесь можно было добыть какую-нибудь изысканную фигню, типа заливного мяса или тонюсеньких, как папиросная бумага, ромштексов в сухарях. Бывали и фруктовые торты, украшенные скользким куском персика из компотной банки.

Однажды он купил здесь три банки китайской тушёнки. Когда с ликованием открыл одну перед Гинзбургом, выяснилось, что тушёнка – псевдоним очередного безродного космополита: в банке оказалась морская капуста под омерзительным оранжевым соусом. И пахнуло из неё чем-то… знакомым… Гинзбург невозмутимо вывалил на тарелку содержимое банки и принялся есть. Стах глядел на него с ужасом. «Гинзбург! Вы отравитесь… Это невские водоросли в формальдегиде!» – «Херня, – отозвался довольный Гинзбург. – Чаем запьём… Включи агрегат». Электрический чайник он обожал, называл «агрегатом» и включал иногда просто так, вхолостую – любоваться, как в окошке бурлит голубой вулкан.