Дина Рубина – Ангельский рожок (страница 61)

– По-моему, это прекрасно, ведь эти люди…

– …эти люди, – подхватил он, – и сами претенденты на подобные заведения. Вот слушай. Однажды явилась компашка проверяющих. А у нас на третьем этаже в отделении Альцгеймера такой круговой коридор был. Вся группа пошла по часовой стрелке, а одна из дам замешкалась, огляделась… и пошла против часовой. Навстречу ей Лёвка катит пустое кресло.

«Мылась?!» – спрашивает грозно так. Ну ты слышала, как он может орать. «Не-ет», – отвечает старушка, оробев. «Садись!» – Плюхнул её в кресло, поволок мыться… Короче, когда комиссия сделала круг по комнатам, эта дама, помытая и переодетая в чистое, но чужое, уже сидела за столом и ела кашу…

Надежда хохотала, кричала: «Врёшь, врёшь! Сейчас придумал!» И Аристарх божился чтобяздохом, и воттекрестом, что…

Ну, и так далее.

К ночи оба пришли в настроение пусть не прекрасное, пусть тревожное, но бодро-деятельное: все планы были выстроены, будущее обозначено. И она очень удивилась, обнаружив, что он крепко спит, не дождавшись, когда она явится после душа – во всём своём, как говорил обычно, «волнующем великолепии». Прислушалась к дыханию, поняла: «Врёт!» – и расстроилась: значит, он так же, как и она, боится этой самой бомбы-аневризмы, боится, что та взорвётся в самый распрекрасный, самый бешеный миг их любви… И значит, эта самая сучья зараза будет сейчас шантажировать их, угрожать, лежать между ними обоюдоострым мечом из средневековой рыцарской новеллы.

Результаты исследований были отправлены Льву Григорьевичу, имя которого Надежда произносила теперь полностью и с опасливым благоговением. Ждали возвращения из Дании профессора Мансура. Наконец тот вернулся, и дата операции в столичной больнице «Адасса» была назначена. Вот и приблизилось неотвратимое: приблизился Иерусалим, место Лобное.

– Лёвка тебя встретит, – говорил Аристарх, отводя глаза, – прямо на выходе из «рукава», у него есть специальное разрешение. Будет стоять с табличкой, своё имя ты пока помнишь.

– Да ты же мне показывал Льва Григорьича в интернете, очень внушительная внешность, я его сразу узнаю, перестань психовать.

(А у самой, лишь вспомнит, что его не будет рядом, сердце закатывалось. Да ещё и Нины сейчас там нет. Но не станешь же вызывать человека из Америки из-за какой-то операции!)

– С деньгами он уже всё уладил, не смей даже задумываться.

– Хорошо. – Она и не задумывалась, просто гнала эти мысли. Выживем – увидим. В крайнем случае, дом продадим.

– У тебя будет отдельная палата и личный – слышишь? – личный русскоговорящий анестезиолог.

– Да-да…

– И очень скоро после операции я заволоку тебя в кровать.

Что поделать: не мог он с ней лететь, не мог! Так и сказал: возьмут прямо в аэропорту.

Вот он первым и не выдержал.

В один из вечеров, когда Изюм уютненько так припёрся на чай – ну не погонишь человека только потому, что ни у кого нет сил выслушивать его буйную поливу, – Аристарх вдруг поднял на него глаза и спросил:

– Изюм, а ты мог бы отлучиться из дому дней на пять, десять?

– За каким?..

– Сопроводить Надежду Петровну на лечение в Израиль.

Надежда аж ложку в стакан уронила: он что, с ума сошёл?

– Ха! – сказала. – Беспаспортным вне очереди…

– А чего сам не сопроводишь? – серьёзно и резонно спросил Изюм.

– Не могу. Я в розыске, – отозвался тот совершенно спокойным тоном, каким обычно замечают, что у штиблеты подмётка оторвалась. – Я, Изюм, человека убил.

Наступила шелестящая тишина: это Надежда в ужасе смяла в кулаке бумажную салфетку, а Изюм суетливо салфеткой отёр губы.

– За что? – с интересом спросил он.

– За тебя. – И вперил в Изюма, сощурил свои синие— до рези! – глаза.

– Я извиняюсь… – пробормотал Изюм, в растерянности переводя взгляд на Петровну. Та сидела как истукан, потрясённая, – страшно смотреть. – Это что значит?

– То есть за себя, конечно, но, в частности, и за тебя. За то, что он тебя ограбил, обидел, – помнишь, ты рассказывал, – в армии?

Изюм поднялся со стула, снова сел, как подломился. Он молчал, ошарашенный. Не понимал – что говорить тут, зачем? Может, уйти…

– Пашка?! Прапор Матвеев?!

Аристарх прокашлялся:

– Это мой брательник троюродный… да нет, никакой. Просто батя мой в их семье вырос. А мы знали друг друга с детства. Он ненавидел меня всегда.

– Аристарх! – тихо, умоляюще воскликнула Надежда. – Замолчи! Что ты такое…

– Не хочу отпускать тебя одну, – твёрдо ответил он, не глядя на неё.

– Да ведь меня встретит…

– Самолёт, – сказал он, и Надежда похолодела от правды: вот оно, боится, боится, потому что – полёт, высота, давление… Значит, что же: хочет научить Изюма бить тревогу, если она вдруг… А если с ней что-то в пути? – и, глубоко вздохнув (вот же зряшный, опасный разговор!), пробормотала:

– Да ведь у Изюма даже паспорта нет!

Тут Изюм встрепенулся. В кои веки почувствовал себя важной персоной, покойником на похоронах. От него зависело… От него всё сейчас настолько серьёзно зависело, что вот тут минуту назад натуральный преступник признался в злодеянии против закона, – еттить твою, хорошо-т как, что он Пашку, гада, кокнул!

– Своего, положим, и нет, а я у Шурки возьму, – проговорил решительно и оживлённо, словно собирался одолжить молоток или сверло на починку нужника. – Мы с Шуркой хуже двойников. Оба – вылитый папаша в расцвете алкогольного воздержания. Шурка тоже три года уже не пьёт. Я у него всегда, если что, паспортягу одалживаю, ни разу не соскочило.

– Прекрасно!

– Ужасно!

Это они одновременно воскликнули, Надежда и Аристарх.

Потом Изюм будет толковать Лёхе, что Петровна (в бесконечных, бесконечных разговорах с Алексеем станет называть её торжественно: «мать») – что та «всё чуяла» и по дороге в аэропорт смотрела в окно такси «как в последний раз». Обычная Изюмова брехня! Просто было ей боязно оставлять Аристарха одного, хотя – тоже глупости! – ребёнок он годовалый, что ли! Ну, побудет недельку-другую бобылём, свекольник себе сварит, пусть и с майонезом. А там уж она вернётся как новенькая, да и Лёшик подвалит из своего джазового турне. (Тоже задача не из лёгких: как-то составить на одной сценической площадке, как-то притереть друг к другу этих двоих, одинаково ненормальных.)

И как славно, как гладко всё получилось с Изюмовой «паспортягой»: девчонка в окошке только мельком глянула на его рожу. С другой стороны – чего на него особо смотреть: мужчина как мужчина, гражданин необъятной страны.

В международном Шереметьеве Изюм оказался впервые, и потому полтора часа ожидания посадки пролетели у него как праздничный сон, как интереснейшая экскурсия, – ну что с нами поделаешь, с деревенскими жителями. Ему даже матрёшки были интересны в сувенирном киоске, он как бы примеривался на подарок их купить: мол, еду в далёкие страны, повезу аборигенам нашу народную особенность. Кое-какие в руки брал, разнимал, рассматривал, снова складывал… – ну, ей-богу же, как ребёнок! Кружил и кружил по шикарным и бесполезным ему магазинам, надолго исчезая с поля зрения, так что, когда в очередной раз причалил у кресла, в котором сидела напряжённая и собранная, как перед экзаменом, Петровна, та сказала:

– А ну сядь немедленно, сопроводитель! Хватит шляться как слабоумный.

Минута в минуту прошли на посадку, сели в кресла… Изюм рассмотрел как следует, что к чему тут крепится, где что застёгивается. Всё было очень толково устроено, хотя Изюм мог бы кое-что предложить конструктору. Стюардессы, все жутко симпатичные, сновали туда-сюда, помогали укладывать сумки и чемоданы в верхние ящики. Пахло так… интересно: казённым составным воздухом, не продумали они тут с озонированием. Это ведь как можно было сделать: райским букетом, понимаешь, дивным сном! Достаточно такой небольшой пульверизатор присобачить к моторчику… Наконец вся колготливая толпища расселась по креслам… А самолёт всё не взлетает.

– Пассажира ждём, – объяснила стюардесса. – Ещё секундочка, билет там купили в последнюю минуту, прямо перед посадкой.

– А чё его ждать! – сказал кто-то сзади. – Опоздал, пусть на себя пеняет.

– Вон, вон, бежит-торопится!

Все уставились в проход, по которому – без багажа, без куртки, весь какой-то взъерошенный, как бомж, – боком пробирался…

Надежда охнула, откинула голову на спинку кресла, а Аристарх навис над ними: глаза ввалились, небритый, в старых джинсах, в домашнем свитере – прямо настоящий уголовник, чёрный ворон! Весело скалясь, сказал Изюму:

– Думал, уступлю тебе место рядом с моей женой? Ни за что! Иди вон на сорок шесть бэ!

И сунул в руку свой отрывной талон. Ну не драться же с этим бешеным – Изюм поднялся… А Надежда зажмурилась и тихо заплакала.

Аристарх плюхнулся рядом, схватил в ладони обе её руки, стал целовать – жадно так, будто (тут вновь закадровый голос Изюма) – будто в последний раз!

Старушка, которая у окна, чуть концы не отдала. Всю дорогу сидела лицом в иллюминатор, деликатная такая.

А эти так и летели все четыре часа рука в руке, и Аристарх говорил, не умолкая, – что Лёвка прав, что жизни надо смотреть в глаза, что – да, надо мужественно сдаться самому, скорее всего, уже на паспортном контроле, что всё надо сделать тихо, цивилизованно, они терпеть не могут «штучек», всех этих киношных погонь… А адвокат Кислевский – ты не знаешь, он там знаменитость, он самых распоследних подонков вытаскивает, а меня уж как-нибудь… Лёвка всех знает, со всеми знаком… А с Испанией, Кислевский сказал, можно договориться, потому что – вынужденная защита; он помнит – куда выбросил пистолет, можно найти, доказать, что это Пашкин пистолет, что никакого намерения… Да, он немного посидит у своих же ребят, его не обидят, и там есть комнаты для свиданий…