Дина Рубина – Ангельский рожок (страница 33)
Ночь выкипала клочьями серого тумана, уносила их дальше и дальше, и, по мере того как прояснялось небо, светлела и вода в озере, у берегов заштрихованная камышами. Когда развиднелось ещё, впереди восстал дальний берег с крутой горкой, на которой – вот и сюрприз! – вначале контурами, а затем и цветом проявилась и заголубела, отражаясь в воде, церковь с тремя ладными весёлыми куполами. «Утро, – подумала Надежда, откидывая капюшон, – утро, слава богу: жизнь, книги, Лёшик!»
– Славка, глянь! – услышала голос Николая. – Это ведь кто-то его завязывал, а?
В руках он держал длинную скользкую дохлую змею.
– Гляди, тут пряжка! Старинный какой ремнюга, давно бы должен сгнить. Кожаный…
– Если старинный, то настоящий, – отозвался Славка. – Потому и не сгнил. Надежда, хотите сувенир?
Он достал перочинный ножик, минут пять старательно что-то выковыривал, отделил пряжку от скользкой вонючей змеи, промыл в воде и подал Надежде.
– Вот это я понимаю: сертификат!
Пряжка была прямоугольная, с какой-то оттиснутой в ней, но забитой тиной буквой.
– Ничего не разобрать, – сказала она, – всё чёрно-зелёное… Кажется, медь.
– Вот дома ототрёте, будет память о наших местах. Привет от Бонапарта.
– Почему от Бонапарта?
– Так ведь он этими дорогами драпал. Говорят, многие французы добычу в воде прятали. С какого бодуна этот ремень тут к бревну прицеплен?
– А где ж тогда сокровище? – спросила она. – Златая цепь на дубе том? Утонуло?
Славка засмеялся и сказал:
– Значит, вернулся и всё забрал, сука. Увёз в свою Францию, жирует там.
– Дела давно минувших дней, – добавил Николай, наливая водки по новой.
А Надежда подумала – этот самый сгнивший ремень лучше любого сертификата, и пряжку, если что, она предъявит полякам. Опустила в карман куртки и сразу о ней забыла.
К утру ребята, намаявшись, подняли добычу на верёвках в кузов «КамАЗа», и втроём они тронулись в обратный путь – в Смоленск, куда-то на выселки. Там, на таможне они вместе провели ещё почти сутки. Наконец были выправлены все таможенные документы, розданы все взятки, дуб морёный погружён в открытый контейнер товарного вагона и, обвязанный жгутами и закреплённый железными прутьями, тронулся в путь навстречу хитроумным полякам…
Надежда – голодная, окоченелая, бессонная – выдала таким же измученным мужикам честно ими заработанную
А через день раздался звонок, и рыдающая Богумила (ни слова было не разобрать!) кричала в трубку:
– Надежда, всё пропало, всё пропало! Этот проклятый дуб…
– Что?! Что?! Он настоящий, у меня сертификат… у меня – пряжка от Наполеона!
– Какой Наполеон?! – кричала в ответ Богумила. – Он полностью гнилой, этот дуб, ничего с ним не сделаешь, никто его не купи-и-ит. Тадеуш меня убьёт…
Надежда почему-то совсем не расстроилась.
Лёшик сидел перед ней в высоком стульчике и кушал яблочное пюре, поминутно его выплёвывая. Крепко держа в кулачке отчищенную пряжку с выдавленной буквой N, азартно стучал ею, победно посматривая на мать – каков я? Он умел уже коварно улыбаться синими глазами. У него уже вылезли два великолепных сахарных зуба. И каштановые кудри, которые обещали вскоре совсем потемнеть, вились круглыми, как у девчонки, будто циркулем отмерянными, кольцами – жалко их было стричь.
– Ешь, су-пос-тат! – восхищённым шёпотом проговорила Надежда, наклоняясь к нему и трогая губами тёплый смешной нос-пуговку. – Ну-ка, лопай, мучитель мой!
– Что?! – всхлипывая, спросила Богумила.
– Ничего. Это я не тебе, – улыбаясь сыну, сказала Надежда.
РобЕртыч влился в книгоиздательский процесс очень вовремя, ибо зарубежные партнёры жали на все педали, стараясь нащупать нишу, в которой таятся ещё неиспользованные возможности расширения бизнеса в дремучей стране, простёртой в обмороке посреди несметных своих богатств и чудес, но уже грозившей очнуться.
Едва оправившись от скандала с морёным дубом, неуёмная Богумила извергла новую идею, куда более экзотичную. Ей-богу, стоило восхититься глубокой верой пана Ватробы в интуицию этой дамы.
Позвонила она в тот момент, когда Сергей РобЕртыч, третью неделю исправно исполнявший должность «мужика на хозяйстве», сидел в офисе, попивал свежемолотый сваренный кофе и докладывал, чем закончился поход по выбиванию денег из хозяина сети книжных ларьков, – вокзальных.
Он был возбуждён и очень воодушевлён удачным исходом своего задания, сыпал энергичными словами вперемешку с музыкальными терминами: «…зап. здеть ему в рожу на фортиссимо!»
Как раз в этот момент и позвонила секретарша пана Ватробы.
– Ну, всё! – сообщила с разбегу. – Сейчас-то дело верно и просто: ты найдёшь и купишь для нас красную ртуть.
– Подожди, – сказала Надежда, горько наученная морёным дубом, и закрыла трубку ладонью.
– Что это – красная ртуть, не знаешь? – спросила она у РобЕртыча.
– Понятия не имею, – пожал плечами тот. – Я ж не химик. Я – лабух. Надо у Женьки спросить.
Но у Женьки ей давно спрашивать ничего не хотелось.
– Чем эта самая красная отличается от обычной? – осторожно поинтересовалась она у Богумилы, и та запальчиво отчеканила, что это знает каждый школьник: красная – это красная. Все разведчики и все террористы мечтают её заполучить, а в России сейчас она где попало валяется. Можно продать на Запад за бешеные деньги. Ты – наш представитель, тебе и карты в руки.
И в который раз, сцепив зубы, Надежда сказала себе, что поляки превратились в геморрой, в головную боль, в чирей на заднице! Что надо вырезать их из картинки и дальше, как это ни страшно, плыть самой.
Вот не было печали: разыскивай для них красную ртуть! Тут уже вдвоём они – Надежда и РобЕртыч – пустились в разъяснительную экспедицию по знакомым шаромыжникам. Никто ничего толком не знал, объяснить никто ничего не мог, а те, что потехничнее, сыпали загадочными терминами, переходили на шёпот и ссылались на секретные военные разработки.
Через неделю цепочка таких, в высшей степени подозрительных, контактов вывела их на предполагаемых продавцов.
Морёный дуб, Священное дерево, великий Учитель, Карнакский камень – ты многому нас научил!
На сей раз Надежда с продавцом не церемонилась, ехать к чёрту на рога отказалась, так что встреча была назначена в одной из высоток на Новом Арбате. В дрожащем, будто озябшем, лифте они с РобЕртычем поднялись на одиннадцатый этаж, отыскали квартиру, позвонили – в ту же секунду изнутри рванули дверь.
На пороге пританцовывал какой-то алкаш в трениках и в майке. За его спиной просматривалась пустая ободранная комната с одинокой тумбочкой у дальней стены. То и дело срываясь с места, он принимался метаться по комнате, как полтергейст, в неистовом, судя по всему, желании выпить. Однако некто (возможно, его личный Карнакский камень) велел ему здесь сидеть, возле заветной раздолбанной тумбочки, и алкаш высиживал положенный ему процент, который собирался пропить немедленно, неподалёку.
С РобЕртычем Надежда чувствовала себя куда уверенней, с РобЕртычем она была – орлица! Так что, когда продавец, сжигаемый изнутри грядущим опохмелом, потребовал показать деньги, сказала:
– Перебьёшься. Товар показывай.
Тут и была приоткрыта тумбочка, извлечена из неё майонезная баночка, в которой перекатывалась маслянистая горстка чего-то действительно красного.
– А как мы узнаем, что это красная ртуть? – спросила Надежда.
– Никак, – пожимая плечами, ответил алкаш. – Надо просто верить науке и э-э-э… создателям. Мы ж не хотим тут взорваться к чертям собачьим.
– Пойдём, душа моя, – сказал РобЕртыч.
– Подожди. И во сколько ты оцениваешь эти милые перспективы?
– В десять кусков…
– …говна, – сказал РобЕртыч нетерпеливо. – Пойдём!
Они вышли из похмельной обители, спустились в соседнем, тоже качливом, как старый алкоголик, и тоже замызганном лифте с огромной жёлтой лужей в углу. Вот же припёрло человека, заметил РобЕртыч чуть ли не уважительно.
Вышли. За несколько минут, потраченных на идиотский польский сон о красной ртути, наступила весна. Так бывает, когда выходишь из вонючего лифта в развидневшийся полдень: небо расчистилось, голые деревья оказались обсыпаны зелёными прыщиками будущей листвы. Впереди был нормальный день, впереди была жизнь, и книги, и сын…
Надежда засмеялась и локтем подтолкнула хмурого РобЕртыча. Ей так хорошо было – просто оттого, что взрыва не будет, террористы и разведчики отдохнут, а Богумила, чем чёрт не шутит, наконец получит от начальника грандиозную головомойку.
– Вряд ли, – возразил РобЕртыч. – Скорее всего, она получит грандиозный перепихон.
Оказавшись на воле, РобЕртыч затребовал немедленно съездить в «Олимпийский» к Женьке, который – да, сволочь и кидала, и непременно опустит их обоих ниже плинтуса, но, по крайней мере, объяснит, что такое красная ртуть и на черта она сдалась полякам. Он же физик, не?
Они поехали…
Женька пребывал в удручённом настроении – в последнее время дела шли вяло, рынок скукоживался, и гордый Женя, к которому прежде все приезжали «на точку» в «Олимпийский», сейчас частенько сам развозил товар лоточникам.