Дина Рубина – Ангельский рожок (страница 25)

Надежда была для них никому не ведомой самозванкой. Старые зубры, блистательные корифеи советского перевода, они ещё не поняли, что все эти замшелые прогрессы и радуги тихо погружаются в тину безымянных болот, а на их место с гиканьем и свистом врываются такие вот самозванцы и самозванки, без специального образования, без знания языков, погоняемые одной лишь любовью к книгам и страстью: делать дело! Без начальников. Без худсовета. Без идеологического отдела райкома партии. По одной лишь любви и желанию.

Именитая боярыня с дочерью приняли Надежду у себя дома, разговаривали через губу, устроили экзамен: понимает ли девушка, что такое издательский процесс, сможет ли составить грамотный авторский договор?

Надежда была вежлива, ангельски тиха и терпелива. Отвечала, что всему научится очень быстро «с вашей помощью», «руководствуясь вашими советами». Но на одном из поворотов беседы не выдержала.

– Видите ли, в чём дело, – проговорила с простодушной улыбкой, выпрямившись на стуле (прямо-таки примерная ученица, разве что руки поднимать – чтобы позволили говорить – не стала). – Понимаю я что-то в издательском процессе или пока не очень, но права на эти три книги Озерецкой принадлежат именно мне. Если вы откажетесь со мной работать, их переведёт кто-то другой.

И поднялась…

Тётки, обе, тоже сорвали личины, зашипели, пригрозили, что будут писать Озерецкой и жаловаться.

– Да-да, обязательно пожалуйтесь, – поддержала их Надежда тем же сладким голосом, – тем более что, по моим сведениям, ваш знаменитый «Прогресс» издал Озерецкую, не уплатив ей ни копейки. Вы-то, конечно, получили гонорар по своим высоким советским ставкам, а вот автору можно и не платить, – такая, думаю, практика вообще была принята в этих конторах.

Она покинула поле боя, взведённая, как курок, но очень собой довольная, готовясь искать молодых, талантливых-голодных… Но дома застала трезвонивший телефон: профессиональная ли ревность взыграла или доллары поляков шелестели так громко, но только назавтра договор с великой толмачихой был подписан, и две из трёх книг Божены Озерецкой Надежда передала в руки великой, никто ж не спорит, переводчицы.

Но «торгашка Якальна» всё долдонила в уши: «Не клади всех яиц в одно лукошко!» – интуиция требовала расширения поля деятельности, свежей переводческой крови требовала. После педантичного опроса всех и каждого среди «иностранцев» университета Надежда, по рекомендации профессора Шестипалова, познакомилась с юной румяной девой, словно сошедшей с полотен Левицкого. Ей-то и была с должным трепетом передана третья книга.

Когда пани Божена была пристроена, сама Надежда закатала рукава и за две недели собственноручно и не без удовольствия переписала человеческим языком обе выданные ей Богумилой книги: и английский детектив-ужастик, и любовный, взволнованно-нежный, в меру эротичный, но не позорный опус польской дамы. В некоторых местах, с улыбкой вспоминая свои сочинения на темы природы, решительно и безмятежно вставила пару пейзажиков, украсила второстепенных персонажей кого усами, кого лысинкой, кому дала в зубы трубку Станислава, кого обула в кукольные ботиночки пана Ватробы. Расширила два-три диалога, внедрила в них три переделанные английские шуточки, а также впендюрила одно малоизвестное высказывание Уинстона Черчилля, а в совсем уже безнадежных психологических тупиках объяснила читателю, что, собственно, этот кретин, герой-любовник, намеревался делать с письмом героини.

И всё-таки нужно было озаботиться поисками необходимых для любого издательства людей: корректоров, редактора, верстальщика… Одной, пусть даже с помощью Марьяши, заниматься всеми этапами издания книг было не под силу. Конечно, уже через полгода она умела всё, понемногу обучилась даже бухгалтерии, но для себя на всю жизнь поняла, что любую работу надо доверять профессионалам.

Для начала Марьяша дал объявление в своей «Московской правде». Текст он набросал сам, уверяя Надежду, что писать надо именно так, просто: всем поклонникам Божены Озерецкой, владеющим навыками набора текста, редактирования, корректуры, вёрстки, просьба обращаться туда-сюда. Куда – туда-сюда? Да всё туда же: к ней, Надежде Петровне. Отчество теперь всегда пришпиливала к себе для уважения, как фронтовик – орденскую планку на пиджак. При её молодости надо было как-то обороняться от презрительной фамильярности, от снисходительности. По телефону проще было: Надежда Петровна Авдеева, добрый день, хотела поговорить с вами на предмет… А «предметами» этими жонглировала уже как опытный артист народной филармонии на гастрольном чёсе.

Однако буквально за пару дней нашлись все, кого она искала! Мало того: ради возможности первыми читать книги любимой писательницы почти все были согласны работать бесплатно. Деньги она, разумеется, всем платила, но была так впечатлена порывом!

С некоторыми из этих людей проработала не один год, а верстальщицу Людку Попову – задрыгу и нахалку, но золотую голову! – спустя много лет перетащила с собой в издательство к РобЕртычу. В те времена РобЕртыч был уже суровый вспыльчивый господин в туфлях за два куска «зелени».

Поляки звонили, подгоняли, требовали от Надежды какую-то бизнес-модель – она с готовностью заверяла, что вот ещё неделька-другая, и… Что за фрукт это, бизнес-модель, – ломала голову, с чем его едят?

Марьяша сказал:

– Ай, брось. Вот мы сейчас заварим кофейку и вдарим по полякам. Ещё польска не сгинела![8]

И худо-бедно, не с одной, конечно, а примерно с пятнадцатой чашки кофе дня через три они выдали «бизнес-модель» на ближайшие месяцы. Получалось, что нужно принять на работу: бухгалтера, пару корректоров, верстальщика, курьера, складского работника, секретаря, менеджера по продажам, лучше двух…

– А редактора, лучше двух…? – спросила она.

– Это бери на себя, будешь ты за редактора. Лучше за двух.

Вновь дали прочувствованное объявление, потянулась вереница бухгалтеров-курьеров-верстальщиков. Вновь Надежда сидела на скамеечке бульвара, отбирая потенциальных сотрудников.

Акционерных денег было до смешного мало, и потому в первые месяцы многое Надежда делала сама. Ей хотелось издавать ровно столько книг, сколько сама она могла прочитать, обдумать и выпустить; это была своего рода ручная сборка. Поляки бесились. Марьяша успокаивал. Он говорил: «Ну, что ж: есть фабрики, есть комбинаты, а есть – бутики, где арт-персоны сами давят виноград чистыми босыми ногами и цедят вино из одуванчиков».

В конце концов взяла она только бухгалтера, да и то внештатного, из Люберец. Провинциальная тётка была, допотопная, и характер сволочной, но – бухгалтер с большой, вензелисто закрученной буквы: Бухгалтер – с головы до пяток.

Тут надо прерваться на небольшую поэму…

Вера Платоновна, Верка, Веруня, всё, что не бухгалтерия, считала лабудой. Верка многие фирмы вела, но со всеми непременно разругивалась: алчная была и очень злопамятная. Возможно, потому, что несчастной была её семейная жизнь, которая закончилась очень быстро, с рождением сыночка Глебушки. Глебушка родился шестипалым на обеих ручках и обеих ножках. А жили они тогда в городе Воротынске Бабынинского района и уехать не могли – где деньги такие взять? И оперироваться не могли – времена ещё были тухлыми. Так что Глебушка рос зверьком при активной позиции окружающих: соседей, детей во дворе и в садике. Верка зверела вместе с ним. В какой-то момент она очнулась, устроилась в кооперативную контору, воровала, по лезвию ходила, да кто её осудит – дитя спасала. В общем, положила все кишки на алтарь материнской любви, но переехала в Люберцы, и Глебушку на операцию успела пристроить до школы, так что в первый класс он пошёл человеком – смело руку тянул, если знал ответ.

Специалистом Веруня была изумительным: всё в голове, расчёты мгновенные и самые верные, а насчёт схимичить, от налогов уйти, сочинить схему тройную-десятерную, где никто не разберёт, что к чему пристёгнуто… – это только скажи. Но вся эта акробатика её не интересовала. Захватить её душу, полонить и увлечь могло только… сооружение баланса. Баланс – вот была её Ода к радости, её Великая Месса… К сожалению, составление баланса требовалось только раз в квартал. Она дождаться не могла. Перед тем как приступить к работе, навещала парикмахера, делала маникюр, и – завитая как баран, с ярко накрашенными губами – приступала к священнодействию.

Квартальный отчёт её выделки по стройности и выверенности цифр и деталей напоминал кальки летательных аппаратов Леонардо да Винчи. О, квартальный отчёт! А потом – полугодовой! А потом – годовой! «Обнимитесь, миллионы!»

Верка-Веруня отшивала многих заказчиков, знала себе цену. Но деваху эту отчаянную, Надежду, полюбила, ибо считала её «принципиальной». В их отношениях была лишь одна печаль: ряд документов заполнять могла только Надежда – как глава фирмы. А вот это в докомпьютерную эпоху следовало делать твёрдой рукой и прилежным почерком.

Тут и начинались скандалы.

– Кто так пишет! Кто так пишет! Это ж кассовая книга! Бляди так не пишут! Перепиши!

– Вера, отцепись…

– Ну хорошо, Надя. Я тебя прошу. Прошу тебя! Я не могу иметь документы с таким почерком.

– Отцепись, Верка!

– Свинья! Ты всегда была свиньёй! Да! Не директор, а свинья!