Дина Дзираева – Уйти нельзя остаться. Кризисы, выгорание, смыслы и ресурсы в кинопрофессии (страница 17)

На время и силы сценариста многие претендуют довольно безответственно. В других областях нормативность не удивляет: есть базовое понимание, что с юристами, строителями, адвокатами, айтишниками, поварами, нянями и, в общем, с кем угодно общаются исходя из четких деловых договоренностей. Но наша область страдает необязательностью. Кроме того, сценаристы разобщены, лишены голоса и социальных гарантий. У нас есть дыры в законодательстве и нет крепкого профсоюза, о создании которого разговоры ведутся столько, сколько я себя помню. Дискуссии о том, почему его нет, пора выделять в особый литературный жанр.

Соответственно, нередко заказчики пытаются урезать издержки по организации проекта за счет сценариста. Стратегия довольно недальновидная, если учитывать, какую роль играет литературная основа для любого проекта, хоть сколько-нибудь претендующего на осмысленность. Но мне как умеренному оптимисту кажется, что ситуация постепенно выравнивается, да и производство, как мы видим, расширяется за счет онлайн-платформ и нишевых каналов, которые мы все так долго ждали.

Ну и есть такая, может быть, чуть мазохистская гордость в том, что, даже несмотря на то, что у нас тут не Голливуд с его профсоюзами, авторскими отчислениями и прочими пряниками, можно и в хаосе выстроить идентичность и репутацию и делать то, что нравится.

Я в курсе, что на аргумент «тут не Голливуд» обычно отвечают: «Знаете, какая там конкуренция?» Так вот, я догадываюсь и думаю, что ситуация входа в профессию везде очень сложна. Но одного, мне кажется, не отнять: в развитых странах после того, как ты прорвался внутрь (другой вопрос, сколько времени и усилий это потребовало), система тебя прикрывает, как бы воздает должное набором социальных бонусов. Я не исключаю, что и у нас она в перспективе наладится: например, вернется сломанная в перестройку система авторских отчислений или интеграция наших сценаристов в международный контекст приведет к росту гонораров — размышлять об этом приятно, это согревает.

Но в целом пока имеет место ситуация эдакого мягкого истерна. Меня лично она уже не смущает — наверное, просто привычка. Кроме того, в роли нанятого специалиста мне все равно комфортнее, чем в роли человека структуры: можно самостоятельно выстроить систему своих приоритетов и задач. Искать и делать то, что интересно мне самой, организуя круг качественных контактов, увлекательных проектов, симпатичных коллег.

Может быть, это снобизм, но мой опыт работы в корпоративном секторе и журналистике говорит о том, что фрилансерство по сравнению с ними — игра более высокого порядка. Наша индустрия — как море, в котором приходится учиться плавать, причем в разных стилях: то брассом, то кролем, то дельфином. Это энергозатратно, но зато нескучно, а в журналистике мне почему-то часто было скучно.

Мне нравится высказывание Саши Гоноровского, у которого я училась спустя много лет после окончания ВКСР: «Не соглашаться на работу, которая не продвинет в профессии и к себе, уметь говорить “нет”, искать своих, писать то, что понимаете и принимаете». По этим маркерам и стараюсь двигаться.

2. Несколько лет назад, во время беременности, я работала над первым сезоном сериала «Оптимисты», в роддом уезжала из-за письменного стола и вернулась из роддома туда же.

Но месяцев через десять недосып, гормоны и стресс, сложная траектория проекта, а за ним следующий без перерыва новый проект, который спикировал прямиком в кризис, — все это в совокупности привело к ощущению тупика, помноженного на растерянность от материнства. Ровная, серая усталость была похожа на чистую, безразмерную простыню.

Материнство вообще, как выяснилось, имеет ряд свойств, о которых я умудрялась не догадываться. Ребенок — даже самый опасно, безмерно любимый — так резко обваливает твою взрослую жизнь, что не остается ничего, кроме удивления.

Полбеды, что социальная активность остается за бортом, но там же оказываются и такие казавшиеся самоочевидными понятия, как экспромт, гибкость и мобильность. Мало того что я не управляю собой в творческих процессах, у меня нет контроля над моими контрагентами, так и тут, на базовом, рутинном уровне я вдруг осознала себя связанной по рукам и ногам. Ощущение потери контроля было настолько полным, что аж дух захватывало. Вау, я не контролирую даже свой сон! А я ведь всю трудовую биографию, можно сказать, выстроила под то, чтобы спать столько и тогда, когда хочу. При этом существо, которое поставило тебя на колени и не дает принять душ, — вон она, разбрасывает носки по коридору, на ходу теряя подгузник, веселая до умопомрачения.

И кстати, разговоры о том, что мегаполис с его разветвленной транспортной системой, а также стиральная машина и баночные пюре позволяют порхать, не теряя роли активного профи, несколько преувеличены. Я стала остро зависеть от внешней помощи. Цену деньгам, на которые можно купить себе поддержку и чистоту, я по-настоящему поняла именно тогда. И это при том, что на отсутствие помощи мне жаловаться не приходится.

Дети проламывают границы, вскрывая тебя, как консервную банку. Это нормальный процесс, с которым, правда, непросто справиться. Но если я писатель и работаю в условиях дедлайна, если природа моей работы такова, что заполняет весь объем черепной коробки безотносительно времени суток, а мои границы по умолчанию подточены природой этого труда, я должна овладеть дополнительным суперскиллом: выстроить мощный внутренний переключатель, изобрести хитрый механизм, который позволит совмещать «два мира, два детства». Даже не буду заводить шарманку про недосып; тут как в поговорке: «Не послужишь — не узнаешь».

Несколько лет я молилась на те два часа, пока дочка спит днем, — это были дневные, а не ночные часы моей работы. Я неслась к письменному столу, как только она засыпала, каждую секунду осознавая, что все что угодно может прервать эти хрупкие, вырванные у суеты минуты. Главный совет, который дают молодым матерям, — спи, когда ребенок спит. Но я знала: глаза закрывать нельзя.

Мне кажется, образ женщины-писателя в материнстве — это образ солдата-срочника в неспокойной приграничной зоне. Там мина, здесь растяжка, а до штаба надо добраться живым.

Помню, как явилась на ковер к заказчику на федеральном канале через две недели после родов. Мне посоветовали сделать все побыстрее, «пока она маленькая и все время спит». Теперь я точно знаю, что такое «работать под давлением».

Как-то мне попалось интервью одной из моих любимых писательниц — Дженнифер Иган, лауреата Пулитцеровской премии. Ей задали вопрос, как совмещается писательство с материнством. Стиль ее комментариев всегда сдержанный и лишен драматизма, и ответ на этот вопрос тоже был сдержанным, но мне кажется, он отражает суть процесса: «В целом — хорошо, — ответила Иган, — но на каждодневном уровне — битва». Недавно я наткнулась на другое ее интервью, и в нем ответ на тот же вопрос звучал более развернуто: «Если приходится отрывать сознание от творческого процесса и переключать его обратно на обыденность — например, нужно забрать сыновей из школы, — я чувствую краткий, но очень острый приступ депрессии, будто меня что-то сковывает. Естественно, как только я вижу своих мальчиков, приступ проходит, и я снова счастлива. Однако порой я забываю, что у меня есть дети. Так странно. Из-за этого я ощущаю постоянную вину, будто из-за моего невнимания с ними может что-то случиться — даже в будущем, когда уже не смогу за них отвечать, — и Создатель накажет меня»[7].

Зато именно тогда я задумалась, что лично мне интересно в профессии, чего я не умею и что хотела бы освоить. Без оглядки на конъюнктуру, форматы, моду, желание зарабатывать. Без попадания в архетип вечной невесты, ждущей принца, в котором так часто обретается сценарист. От тактического мышления было непросто отключиться. Но совершенно необходимо. Тем более что стадия вхождения в профессию оказалась позади и надо было определять задачи следующего периода. Перефразируя поэта, «кубатура этой комнаты нами уже измерена».

Стало, наконец, совершенно ясно, что при отсутствии личной задачи и глубоко личного смысла бегать сценарные марафоны и преодолевать препятствия невозможно.

Время и внимание — слишком ценные ресурсы. Сейчас это понимание очень четкое. Среди бесконечных стимулов и раздражителей времени и внимания не хватает даже на то, что нравится и хочется. Голова сценариста — вечное поле битвы за оперативную память. Главный вопрос: какой сюжет она обрабатывает? Постоянно приходится решать, о чем сейчас думать. Собственно, заказчик покупает не только мое время, но и оперативную память, причем вне зависимости от того, что он просит — компактное описание идеи, которое на самом деле требует полного понимания того, как история устроена целиком, или подробную разработку концепта.

Вообще большая часть задач писательского дела настолько специфична, настолько к тому же увязана с остальными аспектами личности — с самооценкой, устойчивостью, отношением к неудачам, что очень важно, мне кажется, чтобы у всякого пишущего был ментор, который знает и умеет справляться с невидимыми силками на этом пути.

Тогда на то, чтобы выбраться из энергетической ямы, у меня ушло около года. Помогла учеба в «Мастерской Александра Гоноровского» — это дало мне точку опоры и свежий интерес к письму. Потом все как-то подтянулось: подоспел первый материнский дембель, когда с Зоей уже можно было общаться не только при помощи интуиции и междометий. Одновременно я перестала быть для нее — о счастье! — единственным источником еды, эдаким вечно открытым рестораном «У маман», и поняла, что вырулила, когда снова начала писать прозу, а на заказчиков стала посматривать со здоровым интересом.