Дин Кунц – Зимняя луна (Ад в наследство) (страница 29)

Недоеденный ужин из ригатони, колбасы и бутерброда оставался на столе, так как его прервало внезапное появление енота и смерть зверька в конвульсиях. Комки высохшей грязи покрывали ободок обеденной тарелки. Стол вокруг тарелки был покрыт горошинами сухой земли. Похожий на паука коричневый лист свернулся в миниатюрный свиток, рядом мертвый жук, размером с центовую монету.

Жук лежал на спинке, шесть окостеневших лапок задраны в воздух. Когда он перевернул его осторожно пальцем, то увидел, что панцирь был радужно-сине-зеленого цвета.

Два сплющенных комка грязи, как блинчики в доллар величиной, были вмяты в сиденье стула. Пол рядом со стулом был просто осыпан крошками и шмотками.

Другое место концентрации грязи находилось перед холодильником. Всего вместе набралось бы на пару столовых ложек, но было также несколько травинок, другой засохший лист и земляной червяк. Червяк был все еще жив, но бешено извивался, страдая от потери влаги.

Ползущее ощущение на затылке и внезапная убежденность в том, что за ним кто-то наблюдает, заставили Эдуардо сжать дробовик обеими руками и резко обернуться к окну, затем к другому. Никакого бледного призрачного лица, прижатого к стеклу с той стороны, как он воображал.

Только ночь.

Хромированная ручка холодильника была запачкана, и он не стал ее касаться. Открыл дверь, дергая за ее угол. Еда и напитки внутри казались нетронутыми, все точно так же, как и оставил.

Дверцы обоих двухконфорочных плиток были распахнуты. Он закрыл их, не трогая ручек, которые тоже в некоторых местах были покрыты неопределимой тинистой грязью.

За край дверцы плиты зацепилась и оторвалась полоска ткани, в полдюйма шириной и менее дюйма в длину. Она была бледно-голубая, с редкими кривыми линиями голубого цвета потемнее, что, должно быть, представляло из себя часть повторяющегося узора на более светлом фоне.

Эдуардо уставился на этот клочок одежды, одежды для погребения, для персональной вечности. Время, казалось, остановилось, и вселенная зависла спокойно, как маятник разбитых дедушкиных часов, – пока льдинки глубокого страха не образовались в его крови, отчего он задрожал так безудержно, что застучали зубы. Кладбище… Он снова обежал кухню, к одному окну, к другому, но ничего не увидел.

Только ночь. Ночь. Слепое, бесцветное, равнодушное лицо ночи.

Эдуардо пошел наверх. Отмечал комья, шмотки и пятна земли – когда-то влажной, а теперь высохшей – их можно было найти в большинстве комнат. Еще один лист. Еще два жука, высохших, как древний папирус. Камешек, размером с вишневую косточку, гладкий и серый.

Заметил, что некоторые выключатели тоже были запачканы. После этого он включал свет, натягивая на кисть рукав или пользуясь прикладом дробовика.

Он оглядел все комнаты, обыскал все шкафы, осмотрел внимательно за и под каждым предметом мебели, где были пустоты, которые можно было счесть достаточными для укрытия, даже для чего-то настолько большого, как шести-восьмилетний ребенок, и когда удовлетворенно решил, что ничего не прячется на втором этаже, то вернулся в конец верхнего коридора и дернул за свисавшую веревку, которая опускала лестницу на чердак.

Свет на чердаке включался из коридора, поэтому не пришлось подниматься в темноте. Он осмотрел каждый темный, пыльный угол чердака, где мотыльки, похожие на снежинки, повисли в паутине, как ниточки льда, и нависали кормящиеся ими пауки, холодные и черные, как тени.

Внизу, на кухне, Эдуардо отодвинул медный засов на двери погреба. Она открывалась только с кухни. Ничто не могло спуститься вниз и закрыться изнутри.

С другой стороны, парадная и задняя двери дома были заперты, когда он выехал в город. Никто не мог проникнуть внутрь – или снова закрыть, уходя, – без ключа, а единственно существующие ключи были у него. И все эти проклятые замки были заперты, когда он пришел домой: во время осмотра не обнаружилось ни одного выбитого или отпертого окна. Но нечто все же определенно проникло внутрь и потом ушло.

Он спустился в погреб и обыскал две огромные комнаты без окон. Они были холодные, слегка заросшие плесенью и пустые.

В настоящий момент дом был весь закрыт.

И он был в нем единственным живым существом.

Выйдя наружу, старик запер за собой передний вход и загнал «чероки» в гараж. Опустил дверь дистанционным управлением, прежде чем вылезти из автомобиля.

Следующие несколько часов он отскребал и пылесосил весь мусор в доме с такой настойчивостью и неослабевающей энергией, что внешне наверняка приблизился к виду безумца. Использовал жидкое мыло, сильный раствор аммония, распрыскивал лизол, считая, что каждая испачканная поверхность должна быть не просто чистой, но продезинфицированной: по возможности настолько же стерильной, как больничная операционная или лаборатория. С него постоянно тек пот, который вымочил рубашку и склеил волосы с кожей головы. Мышцы шеи, плеч и рук начали ныть от повторяющихся оттирающих движений. Слабый артрит в руках вспыхнул с большей силой: суставы распухли и покраснели от сжимания щеток и тряпок с почти маниакальной силой.

Но он сжимал их еще плотнее, чем прежде, пока от боли не закружилась голова и не потекли слезы из глаз.

Эдуардо знал, что пытается не просто санировать дом, но очистить себя самого от некоторых ужасных мыслей, которые не мог вынести, и идей, верность которых не сможет исследовать, совершенно точно не сможет. Для этого он превратил себя в чистящую машину, бесчувственного робота, стараясь как можно ближе и пристальней сконцентрировать свое внимание на черной работе руками. Тяжело дышал аммониевыми испарениями, как будто они могли продезинфицировать его мозги, пытался истощить самого себя настолько, чтобы потом смочь заснуть и, может быть, даже забыться.

Когда он все вычистил, то уложил использованные салфетки, тряпки, щетки и губки в пластиковый пакет. Покончив с этим, завязал верх пакета и поместил его наружу, в мусорный бак. Обычно он споласкивал губки и щетки и оставлял их для вторичного пользования, но не в этот раз.

Вместо того чтобы вынуть бумажный пакет из пылесоса, выставил весь аппарат к баку. Он не хотел задумываться о происхождении микроскопических частиц, ныне поглощенных щетками и попавших внутрь пластиковой кишки, большей частью настолько крошечных, что никто не может быть уверенным, что они уничтожены. Пока не разберет пылесос и не вымоет каждый дюйм и каждую доступную впадинку с хлоркой, а может быть, даже и тогда не успокоится.

Вынул из холодильника всю еду и напитки, которых могла коснуться… мог коснуться «гость». Все, что было завернуто в полиэтилен или фольгу, даже если не казалось тронутым: швейцарский сыр, чеддер, остаток ветчины, половинка бермудской луковицы, распечатанные контейнеры, пакеты и пачки – следовало выбросить. Следовало выбросить: фунтовый тюбик мягкого масла со сломанной крышечкой, открывающиеся банки с укропом и сладкими огурчиками, оливками, вишнями мараскин, майонезом, горчицей, бутылки с отвинчивающимися крышками – соусом для салата, соевым соусом, кетчупом, открытую коробку изюма, открытый пакет молока. От мысли о том, что его губы коснуться чего-то, чего прежде касался «гость», тошнило, и он вздрагивал. Когда покончил с холодильником, там осталось немного: несколько закрытых банок безалкогольных напитков и бутылки пива.

Но в конце концов, он же имеет дело с осквернением. Не нужно быть деликатным. Никакая акция сейчас не черезмерна.

Не просто бактериальное заражение, нет. Если бы только так, то было бы легко. Боже, если бы только! Духовное заражение. Темнота, способная просочиться в сердце, протечь глубоко в душу.

Даже не думай об этом. Не надо. Не надо.

Слишком устал, чтобы думать. Слишком стар, чтобы думать. Слишком напуган.

Из гаража он принес голубой холодильничек «Стайрофоум», в который вылил целое ведро воды, поставив морозильник на режим автоматического производства льда. Он втиснул восемь бутылок пива в лед и положил открывалку в боковой карман.

Оставив везде зажженным свет, перенес холодильник и дробовик наверх, в заднюю спальню, где спал последние три года. Положил пиво и ружье рядом с кроватью.

Дверь спальни запиралась лишь на ненадежную щеколду с ручкой, которая управлялась нажатием бронзовой кнопки. Все, что требовалось для того, чтобы зайти в комнату из коридора, – это хороший удар ногой. Поэтому он наклонил стул с прямой спинкой под ручку и плотно заклинил его на месте.

Не думай о том, что может пройти сквозь дверь.

Пускай мозги закроются. Все внимание на артрит, боль в мышцах, болячку на шее – пусть это сотрет все мысли.

Эдуардо принял душ и мылся так же тщательно, как оттирал запачканные места в доме. Закончил только тогда, когда обнаружил, что израсходовал весь запас горячей воды.

Оделся, но не для сна: носки, военные брюки, футболка. Встал в ботинках рядом с кроватью, около дробовика.

Хотя часы на тумбочке и его наручные были согласны в том, что сейчас без десяти три утра, Эдуардо не брал сон. Он сел на постель, уперся в горку подушек и головную планку кровати.

Дистанционным управлением включил телевизор и проглядел кажущуюся бесконечной череду каналов, которые передавались по спутниковой антенне, установленной позади конюшни. Нашел боевик, полицейские против наркобандитов – много беготни, прыжков и стрельбы, потасовок, погонь и взрывов. Выключил полностью звук, потому что хотел слышать, когда где-нибудь в доме раздастся подозрительный шум.