Дин Кунц – Демоны пустыни, или Брат Томас (страница 59)

— Конечно, не пролезет, брат, — успокаивает его Костяшки. — Да, эта тварь устраивает нам большое шоу, но на самом деле она нас боится.

Бронзовые переплеты трещат под костяным напором.

— Чудовища? — Круглое лицо брата Джона наливается кровью. — Созданные неосознанно? Такое невозможно.

— Если такое невозможно, — продолжил Романович, — тогда вы создали их сознательно? Потому что они существуют. Мы их видели.

Я расстегнул куртку, достал сложенный лист, который вырвал из альбома Джейкоба. Развернул его, повернул изображение костяного чудовища, прижавшегося к окну, к брату Джону.

— Ваш сын увидел вот это в окне. Он говорит, что это «собака» Кого-не-было. Дженнифер называла вас Кого-не-было.

Брат Джон взял рисунок, словно зачарованный. Когда он заговорил, сомнение и страх на лице совершенно не соответствовали уверенности, которая звучала в голосе.

— Это бессмыслица. Мальчик умственно отсталый. Это фантазия неполноценного мозга.

— Доктор Хайнман, — в голосе русского не слышалось вопросительных ноток, — двадцать семь месяцев тому назад из того, что вы говорили вашим бывшим коллегам в телефонных разговорах и писали в электронных письмах, они поняли, что вы уже… что-то создали.

— Создал. Да. Я вам показал.

— Это жалкое существо с большими ушами?

В голосе Романовича жалость преобладала над презрением, и брат Джон на вопрос не ответил.

Тщеславие воспринимает жалость точно так же, как оса — угрозу гнезду, и желание ужалить проявилось злобным блеском фиолетовых глаз, прикрытых тяжелыми веками.

— Если за последние двадцать семь месяцев вы не продвинулись дальше в своих исследованиях, — продолжил Романович, — получается, что чуть больше двух лет тому назад что-то случилось. Испугавшись, вы остановили работу и только недавно начали вновь использовать созданную вами машину-бога и «творить».

— Самоубийство брата Константина, — подсказал я.

— Которое самоубийством не было, — уточнил Романович. — Подсознательно вы выпустили в ночь какое-то чудовище, доктор Хайнман, а брат Константин, увидев его, подписал себе смертный приговор.

То ли рисунок так подействовал на монаха-ученого, то ли он не доверял себе, но встретиться с кем-то из нас взглядом брат Джон не пожелал.

— Вы подозревали, что произошло на самом деле, и остановили исследования… но извращенная гордость заставила вас недавно вернуться к ним. Теперь брат Тимоти мертв… и даже сейчас вы преследуете вашего сына с помощью этих чудищ.

Брат Джон смотрел на рисунок, на висках пульсировали жилки.

— Я давно уже признал себя виновным в грехах против моего сына и его матери.

— И я уверен, что ваше раскаяние было искренним, — кивнул Романович.

— Я получил отпущение грехов.

— Вы исповедовались и получили прощение, но какая-то ваша темная часть не исповедовалась и не считает, что нуждается в прощении.

— Сэр, убийство брата Тимоти прошлой ночью было… чудовищным, нечеловеческим. Вы должны помочь нам остановить этот кошмар.

Глаза брата Джона наполнились слезами, которые, однако, так и не пролились, но я подозревал, что оплакивать он собирался не брата Тимоти, а себя.

— Из кандидата в послушники вы стали послушником, потом монахом, — чеканил Романович, — но вы сами сказали, что испугались, когда ваши исследования привели вас к выводу, что Вселенная — чье-то творение, то есть вы пришли к Богу в страхе.

— Мотивация имеет меньшее значение, чем раскаяние, — слова с трудом продирались сквозь зубы брата Джона.

— Возможно, — согласился Романович. — Но большинство приходят к Нему с любовью. А какая-то ваша часть, Другой Джон, не пришла к Нему вовсе.

Внезапно меня осенило.

— Брат Джон, Другой — это рассерженный ребенок.

Наконец-то он оторвался от рисунка и посмотрел мне в глаза.

— Ребенок, который совсем маленьким увидел анархию в этом мире и испугался ее. Ребенок, который вознегодовал из-за того, что его родили в столь беспорядочном мире. Ребенок, который увидел хаос и жаждал найти в нем порядок.

За фиолетовыми окнами Другой разглядывал меня с презрением и эгоизмом ребенка, еще незнакомого с сочувствием и состраданием, ребенка, от которого Лучший Джон отделил себя, но не смог уйти раз и навсегда.

Я вновь привлек его внимание к рисунку:

— Сэр, одержимый порядком ребенок, построивший модель квантовой пены из сорока семи конструкторов «Лего», — тот же самый ребенок, который создал этот сложный механизм из костей и уникальных шарниров.

Глядя на строение костяного чудовища, брат Джон с неохотой признал, что навязчивая идея, стоявшая за моделью из элементов конструктора «Лего», являлась побудительным мотивом и для создания этой странной конструкции.

— Сэр, еще есть время. Время для маленького мальчика перестать злиться и дать боли уйти.

Поверхностного натяжения, которое удерживало слезы, не хватило, две скатились по щекам.

Он посмотрел на меня, голос переполняла грусть, но слышалась в нем и горечь:

— Нет. Слишком поздно.

Глава 53

Если я правильно все понимаю, Смерть находилась в круглой комнате и в тот момент, когда по стенам побежали цветные рисунки, отображающие мысли Бога, просто постоянно перемещалась и оставалась вне поля нашего зрения. А тут возникла передо мной, словно влетела в комнату, переполненная холодной яростью, схватила меня, подняла, приблизила к своему лицу.

Теперь я разглядел под капюшоном не пустоту, а некое грубое подобие лица брата Джона, угловатое там, где были округлости, лицо смерти, каким представляет его ребенок. Юный гений, который находился в этом мире и боялся его, но не мог привнести в него порядок.

Дыхание Смерти пахло машиной, дымящейся медью, раскаленной сталью.

Она швырнула меня над одним из кресел, словно тряпичную куклу. Я стукнулся о холодную изогнутую стену, вскочил, едва мои ноги коснулись пола.

Следом полетело кресло, я увернулся, стена загудела от удара, словно стеклянный колокол. Кресло осталось там, где упало, я же продолжил движение. И Смерть опять надвинулась на меня.

В окне бронзовые перемычки трещат, но не поддаются. Пронзительные звуки, которые издает костяное чудище, от раздражения становятся все громче.

— Эта тварь нас не боится, — заявляет брат Максуэлл.

— Испугается до того, как мы с нею покончим, — заверяет его брат Костяшки.

Костяной калейдоскоп отращивает щупальце, которое лезет в одну из дыр, вытягивается на пять футов.

Братья в удивлении отступают.

Щупальце ломается, или материнская масса отделяет его, падает на пол. Мгновенно трансформируется, приобретает форму большого чудовища.

С клешнями, колючками, крюками, размером с пылесос, двигается оно быстро, как таракан, но и брат Костяшки знает свое дело.

Замахивается, как заправский бэттер, и после его молодецкого удара кости летят во все стороны. А Костяшки подступает к маленькому чудищу, которое уже пятится назад, и вторым ударом окончательно разносит его вдребезги.

Через окно лезет второе щупальце, и, как только оно отделяется, брат Максуэлл кричит брату Флет-черу:

— Уводи отсюда Джейкоба!

Брат Флетчер, который, будучи саксофонистом, в далеком прошлом попадал в опасные переделки, знает, как нужно себя вести, если зрители вдруг открывают пальбу, и выводит Джейкоба из комнаты еще до того, как затихает крик Максуэлла. Уже в коридоре слышит предупреждение брата Грегори: что-то находится в лифтовой шахте и пытается добраться до них через крышу заблокированной на втором этаже кабины.

Когда Смерть второй раз бросилась на меня, Родион Романович бросился на Смерть с бесстрашием прирожденного могильщика и открыл огонь из «дезерт игл».

Он обещал невероятный грохот, и так оно и вышло. Мне показалось, что в подземной гостиной стреляют не из пистолета, а из артиллерийского орудия.

Я не считал выстрелы Романовича, но Смерть рассыпалась на геометрические фрагменты, как это было и в момент прыжка с колокольни.

Только на этот раз фрагменты не исчезли, наоборот, они вновь собрались воедино, и Смерть возродилась.

Когда она повернулась к Романовичу, тот уже вытащил из пистолета пустую обойму и лихорадочно доставал запасную из кармана брюк.

Джон, более не брат, а самодовольный ребенок, стоял, закрыв глаза, вновь мыслью возвращая Смерть в реальный мир, а когда открыл их, они уже не принадлежали человеку.

Брат Максуэлл угощает второго незваного гостя ударом бейсбольной биты, потом Костяшки вновь бьет первого, который слепляется воедино из осколков, слепляется очень даже быстро.

Третье щупальце превращается в еще одно маленькое чудище, Максуэлл разносит и его, но первое, уничтоженное им, успевает слепиться вновь, нападает на него и вгоняет две костяные спицы в грудь.