Дин Кунц – Чужие (страница 62)

— И какого черта он носит при себе оружие? Восьмидесятилетний старик держит пистолет в руке, словно знает, как с ним обращаться.

До этого мгновения Джинджер не замечала пистолет на ковре, в нескольких футах от протянутой руки Пабло. Увидев оружие, она почувствовала острый укол ужаса, пронзивший все тело, и чуть не потеряла сознание, тут же поняв, что Пабло прекрасно осознавал, насколько это опасно — помогать ей. Она даже не подозревала, что одна лишь попытка прощупать блок памяти быстро привлечет ненужное внимание людей вроде этого, в кожаном пальто. Значит, за ней следили. Может быть, не ежечасно, не ежедневно. Но так или иначе, наблюдали. Придя к Пабло в первый раз, она невольно поставила его жизнь под угрозу. И он знал об этом, потому что носил с собой пистолет. Тяжелый груз вины лег на ее плечи.

— Если бы он не вытащил этот идиотский пистолет, — несчастным голосом проговорил преступник, — если бы не настаивал на вызове полиции, я бы ушел, не тронув его. Я не хотел делать ему ничего плохого. Черт!

— Бога ради, — умоляющим голосом сказала Джинджер, — дайте мне вызвать «скорую»! Если вы не хотели делать ему ничего плохого, давайте поможем ему.

Преступник отрицательно покачал головой и перевел взгляд на скорчившегося иллюзиониста:

— Слишком поздно. Он мертв.

От двух последних слов, словно от двух внезапных ударов, у Джинджер перехватило дыхание. Одного взгляда на остекленевшие глаза Пабло было достаточно, чтобы убедиться в правоте преступника, но Джинджер не желала мириться с правдой. Она подняла левую руку Пабло, приложила пальцы к тонкому черному запястью, пытаясь нащупать пульс. Пульс не прощупывался. Тогда она поискала пальцами сонную артерию на его шее, но, несмотря на оставшееся тепло плоти, почувствовала только ужасающую тишину там, где только что пульсировала жизнь. «Нет, — сказала она себе, — боже мой, нет». Она прикоснулась к темному лбу Пабло не как врач-диагност, а нежно, с любовью. Сердце мучительно сжалось от скорби, словно она знала иллюзиониста не две недели, а всю жизнь. Как и ее отец, Джинджер быстро привязывалась к людям, а поскольку Пабло был таким, каким был, дар привязанности и любви проявился в ней с еще большей легкостью, чем обычно.

— Мне жаль, — вибрирующим голосом сказал убийца. — Очень жаль. Если бы он не пытался меня остановить, я бы просто ушел. А теперь я убил человека, ведь так? И… вы видели мое лицо.

Сдерживая слезы и вдруг осознав, что в эту минуту не может позволить себе никакой скорби, Джинджер медленно поднялась на ноги и встала лицом к нему.

Словно размышляя вслух, убийца сказал:

— Теперь и с вами надо разбираться. Придется учинить кавардак, опустошить ящики, взять несколько ценных вещей, чтобы все выглядело так, будто здесь побывал грабитель. — Он взволнованно пожевал нижнюю губу. — Да, все верно. Я не буду копировать пленки, просто возьму их. Нет пленок — нет подозрений. — Он посмотрел на Джинджер, поморщился и продолжил: — Мне жаль. Господи Исусе, по-настоящему жаль, но так уж все складывается. Мне жаль, что так получилось. Отчасти я сам виноват. Должен был услышать, как входит этот сукин сын. И не позволить ему застать меня врасплох. — Он сделал шаг к Джинджер. — Может, тебя еще и изнасиловать? Я что говорю: разве грабитель вот так вот возьмет и просто пристрелит такую красивую девушку, как ты? Разве он ее сначала не изнасилует? Чтобы все выглядело совсем взаправдашним? — Он подошел поближе, она попятилась. — Черт, не знаю, получится ли у меня. Я что говорю: как у меня может встать, как я смогу тебя трахнуть, если знаю, что потом тебя придется пристрелить? — Он продолжал приближаться к Джинджер, та уперлась спиной в книжный шкаф. — Не нравится мне это. Поверь мне, не нравится. Так не должно быть. Ужасно не нравится.

От его будто бы искренней жалости, его покаянных упреков в свой адрес у Джинджер мурашки ползли по коже. Будь он безжалостен и кровожаден, он не казался бы таким страшным. Тот факт, что он мог испытывать угрызения совести, но умел надолго приглушать их, если ему требовалось совершить два убийства и одно изнасилование, делал его еще худшим монстром.

Он остановился в шести футах от нее и сказал:

— Сними, пожалуйста, пальто.

Просить его о чем-нибудь было бессмысленно, но Джинджер надеялась, что ее мольбы придадут ему излишнюю самонадеянность.

— Я не дам им правильного описания вашей внешности. Клянусь вам! Отпустите меня!

— Хотел бы я тебя отпустить. — На его лице появилось выражение сожаления. — Снимай пальто.

Выигрывая время, чтобы тщательнее разработать план действий, Джинджер стала медленно расстегивать пальто. Ее руки и без того дрожали, но Джинджер, сделав вид, что они трясутся совсем уж сильно, долго возилась с пуговицами. Наконец она стащила с себя пальто и уронила его на пол.

Он подошел ближе. Пистолет находился в считаных дюймах от ее груди. Преступник держал оружие не так крепко, как прежде, тыкал стволом ей в грудь уже не так агрессивно, хотя ни в коей мере не расслабился.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — продолжила она его уговаривать: если он решит, что жертва парализована страхом, то может потерять бдительность, и у нее появится шанс на побег.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал он, словно глубоко оскорбленный подозрением, будто у него есть выбор. — Его я тоже не хотел убивать. Старый дурак сам виноват. Не я. Слушай, я тебе обещаю: ты не почувствуешь никакой боли. Обещаю.

Он по-прежнему держал пистолет в правой руке, трогая левой ее груди через свитер. Пришлось выдержать это: испытывая похотливое возбуждение, он мог расслабиться. Несмотря на его болтовню о том, что сочувствие к ней не позволит ему возбудиться, Джинджер не сомневалась: он без проблем сможет изнасиловать ее. Его сожаление и сострадание, как и его чувствительность, мало чего стоили — эти слова он произносил больше для себя, чем для нее, испытывая бессознательное дикое удовольствие от того, что уже сделал и еще сделает. Несмотря на проникнутый сочувствием голос, каждое произнесенное им слово обжигало насилием, от него прямо-таки несло насилием.

— Такая хорошенькая, — произнес он. — Малютка, ты прекрасно сложена. — Он засунул руку под ее свитер, схватил ее бюстгальтер, сильно рванул, чтобы порвать бретельки. Резинка натянулась, больно врезаясь в плечи, металлическая застежка на спине вонзилась в кожу. Он поморщился, словно ее боль передалась ему. — Извини. Я сделал тебе больно? Не хотел. Я буду осторожнее.

Он отодвинул разодранный бюстгальтер и прижал холодную влажную руку к ее голым грудям.

Испытывая ужас и отвращение в равной мере, Джинджер еще сильнее притиснулась к книжному шкафу, чувствуя, как его кромки больно вдавливаются в ее спину. Убийца находился от нее на расстоянии вытянутой руки, но пистолет по-прежнему держал между ними. Холодное дуло было прижато к ее голому животу, не оставляя ей пространства для маневра. Если она попытается освободиться от него, то за свое безрассудство получит пулю в живот.

Он продолжал ласкать ее, тихим голосом объясняя, что необходимость изнасиловать и убить ее вызывает у него глубокое сожаление, а она просто должна понять, что с ее стороны будет немыслимой жестокостью не даровать ему полного прощения за этот грех — лишение ее жизни.

Бежать было некуда, его монотонные самооправдания накатывали на нее отупляющими волнами, она чувствовала прикосновение жадной руки, охваченная такой сильной клаустрофобией, что готова была вцепиться в мужчину ногтями, вынуждая его нажать на спусковой крючок, чтобы покончить со всем этим. Из его рта шел навязчивый всепроникающий мятный запах «Сертса»: Джинджер чудилось, будто она оказалась под стеклянным колпаком вместе с убийцей. Она всхлипывала, беззвучно умоляла его, мотала головой из стороны в сторону, словно пытаясь отрицать реальность его намерений. Джинджер не могла бы убедительнее изобразить подавленность и ужас, даже если бы репетировала неделями, но, к несчастью, расчета в ее действиях было мало.

Еще больше распалившись от ее отчаяния, преступник стал нажимать сильнее, чем прежде.

— Я думаю, у меня получится, детка. Думаю, получится. Ты пощупай меня, детка, ты только пощупай.

Он прижался к ней своим телом, упер в нее свой пах. Невероятно, но, казалось, он полагал, что в этих трагических, невыносимых обстоятельствах откликается со своей неистовой настойчивостью на ее эротические желания, и она должна быть польщена.

Но ее реакция могла вызвать у него лишь разочарование.

Начав прижиматься к ней, тереться об нее, он был вынужден перестать прижимать пистолет к ее животу. Распаленный собственными желаниями, убежденный, что Джинджер слаба и беспомощна, он даже опустил ствол, направив его вниз. Ненависть и злость Джинджер превзошли ее страх, и, как только он отвел ствол пистолета в сторону, накопившиеся в ней эмоции вылились в действие. Отвернув голову в сторону, она обмякла и всем телом прижалась к нему, словно теряя сознание — то ли от страха, то ли невольно поддаваясь страсти, — и это позволило ей приблизить рот к его горлу. Она сильно укусила его в адамово яблоко и тут же, вонзив колено ему в пах, вцепилась ногтями в его руку, чтобы он не смог направить на нее пистолет.