Дин Кунц – Чужие (страница 59)
Пабло вернул Джинджер в маленькое кафе, желая обнаружить то мгновение, когда подлинные воспоминания заканчивались и начинались фальшивые.
— Расскажите мне о вашем обеде с того момента, когда вы вошли в «Транквилити», вечером в пятницу. Минута за минутой.
Джинджер выпрямилась в кресле. Было видно, как за опущенными веками двигаются глазные яблоки, словно она посмотрела налево, потом направо, входя в дверь. Она разжала кулаки и, к немалому удивлению Пабло, встала, пошла к центру комнаты. Он встал рядом с ней, чтобы она не наткнулась на мебель. Джинджер не знала, что находится в его квартире, воображая, будто идет между столиками кафе. Когда она начала двигаться, напряжение и страх оставили ее: она полностью переместилась в то время, когда неприятности еще не начинались, когда у нее не было повода напрягаться или бояться.
Спокойным голосом, свободным от всякой тревоги, она начала говорить:
— Я потратила какое-то время, чтобы освежиться, перед тем как прийти сюда, и теперь за окном почти сумерки. Долины оранжевые в лучах предзакатного солнца, и само гриль-кафе внутри приобрело такой же оттенок. Я, пожалуй, сяду вон там, в углу у окна.
Пабло пошел с ней, провел мимо картины Пикассо к одному из диванов, с подушками разнообразных пастельных цветов.
Джинджер сказала:
— Мм… Хороший запах. Лук… пряности… картошка фри…
— Сколько народу в кафе, Джинджер?
Она помолчала, повернула голову, оглядывая зал с закрытыми глазами.
— Повар за прилавком и официантка. Три человека… наверное, дальнобойщики. Еще три за тем столиком… и упитанный священник… один человек в том полукабинете… — Джинджер продолжала показывать и считать. — Всего, значит, одиннадцать. И я.
— Хорошо, — сказал Пабло, — пройдем к столику у окна.
Она тронулась с места, смутно улыбнулась кому-то, сделала шаг в сторону, обходя видимое только ей препятствие, потом вдруг удивленно дернулась и вскинула руку к лицу:
— Ой!
Она остановилась.
— Что такое? — спросил Пабло. — Что случилось?
Несколько секунд она часто-часто моргала, потом улыбнулась и заговорила с кем-то, сидевшим здесь, в кафе «Транквилити», 6 июля позапрошлого года:
— Нет-нет, я в порядке. Ничего не случилось. Я ее уже стряхнула. — Она провела рукой по лицу. — Видите?
Ее взгляд был устремлен вниз, словно она смотрела на другого человека, который сидел. Затем она подняла глаза — человек встал.
Пабло ждал продолжения.
— Бросать соль через плечо лучше понемногу, — сказала она, — иначе бог знает что случится. Мой отец бросал три раза. Будь вы моим отцом, вы бы засыпали меня с ног до головы.
Она двинулась дальше. Пабло воскликнул:
— Стойте! Джинджер, погодите! Тот человек, который бросил соль через плечо… Скажите, как он выглядит?
— Молодой, — сказала она. — Тридцать два или тридцать три. Рост около пяти футов десяти дюймов. Стройный. Темные волосы. Темные глаза. Привлекательный. Похоже, слегка робок, довольно мил.
Доминик Корвейсис. Нет сомнений.
Она двинулась дальше. Пабло оставался рядом с ней, пока не понял, что она собирается сесть в полукабинете, и тогда осторожно направил ее на диван. Джинджер села, посмотрела в сторону окна, улыбнулась видной только ей панораме невадских долин в свете уходящего солнца.
Пабло наблюдал и слушал, как Джинджер обменивается любезностями с официанткой и заказывает бутылку «Курса». Подали пиво, Джинджер изобразила, как она потягивает его, провожая взглядом заходящее солнце. Секунды тикали, но Пабло не торопил ее, потому что знал: они приближаются к критическому моменту, когда реальные воспоминания заменятся ложными. То, что Джинджер видела, но не должна была видеть, произошло приблизительно в это время, и Пабло хотел узнать все, что можно, о происходившем непосредственно перед событием.
Там, в прошлом, наступили сумерки.
Вернулась официантка. Джинджер заказала тарелку домашнего овощного супа и чизбургер со всеми приправами.
На Неваду опустилась ночь.
Перед тем как ей подали заказанное, Джинджер вдруг нахмурилась и сказала:
— Что это?
Она недовольно посмотрела в воображаемое окно.
— Что вы видите? — спросил Пабло, прикованный к своему неудобному месту наблюдения в реальной действительности Бостона.
На лице Джинджер появилось обеспокоенное выражение, она встала:
— Что это за шум, черт побери? — Она недоуменно посмотрела на других людей в кафе и сказала, обращаясь к ним: — Я не знаю. Не знаю, что это. — Неожиданно она пошатнулась и чуть не упала. — Гевалт![24] — Она протянула руку, словно чтобы опереться о диван или стол и не упасть. — Трясется. Почему тут все трясется? — Удивленная случившимся, она вскочила. — Мой стакан с пивом перевернулся. Это что, землетрясение? Откуда шум? — Она снова пошатнулась, на ее лице появилось выражение испуга. — Дверь! — закричала она и резко остановилась. Ее покачивало, трясло, она задыхалась.
Когда Пабло догнал Джинджер, она упала на колени и опустила голову.
— Что происходит? — спросил он.
— Ничего.
Она переменилась в мгновение ока.
— Что это за шум?
— Какой шум? — она снова заговорила голосом робота.
— Джинджер, черт побери, что происходит в гриль-кафе «Транквилити»?
На ее лице отобразился ужас, но ответила она спокойно:
— Я просто ем.
— Это ложное воспоминание.
— Я просто ем.
Он попытался заставить ее продолжать вспоминать о страшном событии, которое вот-вот должно было произойти. Но ему пришлось признать, что блок Азраила, скрывавший воспоминания, начал действовать с того момента, когда Джинджер бросилась к дверям гриль-кафе, до утра вторника, когда она поехала на восток, в Солт-Лейк-Сити. Со временем ему, возможно, удастся раздробить воспоминания на меньшие отрезки, но он уже добился многого.
По крайней мере, они совершили истинный прорыв. Он знал, что вечером в пятницу, 6 июля позапрошлого года, Джинджер увидела то, чего не должна была видеть. А когда увидела, ее наверняка заточили в номере мотеля «Транквилити» и начали сложную промывку мозгов, чтобы скрыть от нее воспоминание о событии и не допустить, чтобы эта информация распространилась по миру. Они работали с ней три дня — субботу, воскресенье, понедельник — и отпустили во вторник, с очищенными воспоминаниями.
Но Господи всемогущий, кем были эти всесильные чужаки? И что видела Джинджер?
2
Портленд, Орегон
В воскресенье, 5 января, Доминик Корвейсис вылетел в Портленд, где снял номер в отеле близ многоквартирного дома, в котором жил когда-то. Шел сильный дождь, было холодно.
Если не считать обеда в ресторане отеля, оставшиеся часы воскресного дня и вечера Доминик провел за столом у окна своего номера, глядя на залитый дождем город или изучая дорожные карты. Снова и снова он вызывал в памяти путешествие, которое совершил позапрошлым летом и собирался совершить еще раз, отправившись в дорогу завтра утром.
Он не сомневался — как и говорил Паркеру Фейну в Рождество, — что попал в какую-то опасную ситуацию здесь, на дороге, и воспоминание о ней (каким бы параноидальным это ни казалось) стерли из его сознания. Письмо от неизвестного корреспондента исключало любые другие выводы.
Два дня назад он получил третье письмо без обратного адреса, но проштемпелеванное в Нью-Йорке. И теперь, устав разглядывать карты и задумчиво всматриваться в орегонский дождь, Доминик достал конверт и принялся изучать его содержимое. На сей раз записки в письме не было — только две поляроидные фотографии.
Первая произвела на него менее сильное впечатление, хотя и заставила напрячься, неизвестно почему, — насколько Доминик знал, этот человек не имел к нему никакого отношения. Молодой, упитанный священник, с непокорными каштановыми волосами, веснушками и зелеными глазами, смотрел в камеру, сидя на стуле за небольшим письменным столом, рядом с ним стоял чемодан. Он сидел очень прямо, высоко держа голову, расправив плечи; руки безвольно лежали на сведенных коленях. Эта фотография взволновала Доминика: священник смотрел едва ли не взглядом мертвеца — безжизненным, незрячим. Священник был жив — об этом говорила напряженная поза, но в глазах сквозила пустота.
Вторая фотография поразила Доминика куда сильнее, чему способствовало и то, что лицо показалось ему знакомым. Фотограф запечатлел молодую женщину, и при виде ее лица он почувствовал, что его сердце от страха забилось чаще; такой же страх переполнял его, когда он очнулся после одного из своих хождений во сне. Женщине было под тридцать. Голубые глаза. Серебристые волосы. Совершенные пропорции лица. Ее можно было бы назвать исключительно красивой, если бы не такое же, как у священника, безвольное, мертвое, пустое выражение глаз. Лежавшую на узкой кровати женщину сняли по пояс, одеяло было целомудренно натянуто до подбородка. Ее удерживали ремни-ограничители. Одна рука была частично оголена, чтобы можно было вставить иглу капельницы в вену на запястье. Женщина казалась маленькой, беспомощной, угнетенной.
Это фотография мгновенно напомнила Доминику его собственный кошмар, в котором невидимые люди кричали на него, тыкали его лицом в раковину. Два раза этот сон начинался не у самой раковины, а у кровати незнакомой комнаты, где перед его глазами, ухудшая видимость, стоял темно-оранжевый туман. Глядя на молодую женщину, Доминик не сомневался, что где-то существует поляроидное фото его самого, сделанное в сходных обстоятельствах: он привязан к кровати, в вене — игла, на лице отсутствует всякое выражение.