Дин Кунц – Чужие (страница 47)

В этот момент он решил, что худшее позади. Но ошибался.

Теперь, сидя рядом с женой — магнитофон наигрывал рождественскую музыку, — Джек Твист вдруг почувствовал, что его одолевает скорбь. Рождество было плохим временем: в эти дни он не мог не вспоминать о том, как мечта о Дженни поддерживала его во время Рождества, проведенного в плену, а на самом деле та уже впала в кому и была потеряна для него.

Счастливых праздников.

Отец Стефан Вайкезик шел по коридорам и палатам детской больницы Святого Иосифа, его душа воспарила. Это много значило — он и до этого пребывал в приподнятом настроении.

В больницу пришло множество посетителей, из динамиков доносилась рождественская музыка. Матери, отцы, братья, сестры, бабушки, дедушки, другие родственники, друзья юных пациентов приходили с подарками, сластями и добрыми пожеланиями, и в этом мрачном месте звучало столько смеха, сколько не слышалось за целый год. Даже самые тяжелые больные широко улыбались и оживленно болтали, забыв на время о своих страданиях.

Никто не надеялся так сильно и не смеялся так много, как собравшиеся вокруг десятилетней Эммелайн Халбург. Отец Вайкезик представился, и его радостно приветствовали родители Эмми, две сестры, бабушка и дедушка, тетушка, дядюшка, решившие, что он один из больничных капелланов.

Выслушав днем раньше рассказ Брендана Кронина об этой девочке, Стефан предполагал увидеть счастливо выздоравливающего ребенка, но явно не был готов к тому, что предстало его глазам. Эмми прямо-таки сияла. Всего две недели назад, по словам Брендана, она была умирающей калекой. Но теперь ее взгляд прояснился, бледность исчезла, на щеках появился здоровый румянец. Припухлости на костяшках пальцев и запястьях исчезли. Эмми не была похожа на больного ребенка, отважно сражающегося за выздоровление, напротив, она казалась выздоровевшей.

Самым же невероятным было то, что Эмми не лежала в кровати, а стояла, опираясь на костыли, в кругу восхищенных родственников. Инвалидное кресло исчезло.

— Ну что ж… — сказал Стефан, недолго побыв в палате, — мне нужно идти, Эмми. Я зашел только для того, чтобы пожелать тебе счастливого Рождества от имени твоего друга Брендана Кронина.

— Толстячка! — радостно воскликнула она. — Он такой замечательный, правда? Я ужасно расстроилась, когда он перестал здесь работать. Нам его очень не хватает.

— Я никогда не видела Толстячка, — сказала мать Эмми, — но, судя по тому, что говорят о нем дети, он был для них прекрасным лекарством.

— Он проработал всего одну неделю, — объяснила Эмми. — Но он приходит — вы не знали? Каждые несколько дней приходит сюда. Я надеялась, он придет сегодня, чтобы я могла порадовать его горячим рождественским поцелуем.

— Он хотел заглянуть, но проводит Рождество со своими родными.

— Это здорово! Для этого и существует Рождество, правда, отец? Побыть с родней, повеселиться, показать, как мы любим друг друга.

— Да, Эмми, — сказал Стефан Вайкезик, думая, что ни один теолог, ни один философ не выразился бы лучше. — Для этого и существует Рождество.

Если бы Стефан остался наедине с девочкой, то спросил бы у нее об 11 декабря, том дне, когда Брендан расчесывал ей волосы, а она сидела в своем кресле у этого самого окна. Стефан хотел спросить о кольцах на ладонях Брендана: они впервые появились в тот день и сначала их заметила Эммелайн, а уже потом — Брендан. Не чувствовала ли девочка себя необычно, когда Брендан прикасался к ней? Но вокруг собралось слишком много взрослых, которые наверняка стали бы задавать неудобные вопросы. А Стефан пока не был готов раскрыть причины своего любопытства.

После неудачного начала праздника настроение в квартире Д’жоржи резко улучшилось. Мэри и Пит перестали донимать ее советами и критикой, бесполезными, хотя и дававшимися из лучших побуждений, расслабились, стали участвовать в играх Марси, как подобает бабушке и дедушке, — и Д’жоржа вспомнила о том, как сильно любит их. Праздничный обед оказался на столе в двенадцать пятьдесят, с опозданием всего на двадцать минут, и был великолепен. Когда Марси села за стол, всепоглощающий интерес к набору «Маленькая мисс доктор» слегка ослаб, и она не спешила покончить с едой. Трапеза шла неторопливо, под пустячные разговоры и смех, на заднем плане сверкала игрушками рождественская елка. То были золотые часы — но во время десерта неожиданно пришла беда и с пугающей скоростью превратилась в полную катастрофу.

Пит решил поддразнить Марси:

— Как в такую малявку вмещается столько еды? Ты съела больше, чем все остальные!

— Ах, дедушка!

— Правда-правда! Просто сметала все со стола. Еще кусочек тыквенного пирога, и ты взорвешься.

Марси нанизала кусок пирога на вилку, приподняла, чтобы разглядеть получше, и театральным жестом поднесла ко рту.

— Нет, не делай этого! — Пит закрыл руками лицо, словно защищаясь от взрыва.

Марси откусила немного, прожевала, проглотила.

— Ну? Взорвалась?

— Еще один — и точно взорвешься, — сказал Пит. — Я просчитался ровно на кусок. Ты взорвешься… или нам придется везти тебя в больницу.

Марси нахмурилась:

— Ни в какую больницу я не поеду.

— Как это — не поедешь? — сказал Пит. — Тебя разнесет, надо будет срочно ехать в больницу, чтобы из тебя выпустили все это.

— Ни в какую больницу я не поеду, — твердо повторила Марси.

По тому, как изменился голос ее дочери, Д’жоржа поняла, что та больше не играет, охваченная непритворным и необъяснимым испугом. Конечно, она не боялась взорваться, но одно только упоминание о больнице заставило ее побледнеть.

— Ни в какую больницу я не поеду, — повторила Марси с загнанным видом.

— Поедешь-поедешь, — сказал Пит, не осознавая перемены, произошедшей с ребенком.

Д’жоржа попыталась увести разговор в сторону:

— Па, я думаю, мы…

Но Пит гнул свое:

— В «скорую» тебя не посадят, потому что ты туда не поместишься. Придется нанимать грузовик, чтобы тебя отвезти.

Девочка яростно дернула головой:

— Я и через миллион лет не поеду в больницу! Ни одному доктору не позволю прикоснуться ко мне!

— Детка, — сказала Д’жоржа, — дедушка только дразнится. На самом деле он…

Девочка безутешным голосом сказала:

— Там мне сделают больно, как уже делали. Я не позволю им снова сделать мне больно.

Мэри недоуменно посмотрела на Д’жоржу:

— Когда это она была в больнице?

— Ни разу не была, — ответила Д’жоржа. — Не знаю, почему она…

— Была, была, была! Они п-привязали меня к кровати, н-натолкали в меня иголок, я испугалась. Больше не дам им меня трогать.

Вспомнив о странной истерике, которую наблюдала Кара Персагьян, Д’жоржа приняла срочные меры, чтобы эта сцена не повторилась. Она положила руку на плечо Марси и произнесла:

— Детка, ты никогда…

— Была!

Злость девочки и страх переросли в ярость и ужас. Марси швырнула вилку, и Питу пришлось пригнуть голову, чтобы та не попала в него.

— Марси! — вскрикнула Д’жоржа.

Девочка, побледнев, соскочила со стула и бросилась прочь:

— Я вырасту и буду сама себе доктором, чтобы в меня никто не тыкал иголками!

За этими словами последовали горькие рыдания. Д’жоржа бросилась к дочери и обняла ее:

— Детка, не надо…

Марси выставила перед собой руки, словно отбивая атаку, хотя боялась не матери, глядя мимо Д’жоржи, — вероятно, видела какую-то воображаемую угрозу. Но ужас ее был неподдельным: она не просто побледнела, а как бы стала прозрачной, словно само ее существо испарилось в ужасающем приступе страха.

— Марси, в чем дело?

Девочка, спотыкаясь, отступила и, дрожа, забилась в угол.

Д’жоржа схватила дочь за руки, поднятые в попытке защититься:

— Марси, поговори со мной… — Не успела она договорить, как воздух наполнился запахом мочи, по джинсам девочки расползалось темное пятно. — Марси!

Та попыталась закричать, но не смогла.

— Что происходит? — спросила Мэри. — Что такое?

— Не знаю, — сказала Д’жоржа. — Да поможет мне Бог, я не знаю!

По-прежнему глядя на человека или предмет, видимый только ей, Марси горько рыдала.

Магнитофон все играл рождественскую музыку, а Дженни Твист так и лежала, неподвижная и бесчувственная. Джек прервал мучительную одностороннюю беседу, которую вел уже несколько часов. Теперь он сидел молча, вспоминая, как вернулся из Центральной Америки…