Дин Эшвуд – Комната (страница 2)

– Дочитай до конца.

Она молча вчиталась в статью, и на лице проступила тень сомнения.

– Но это… невозможно. При отсутствии обмена информацией система остается в исходном состоянии вплоть до тепловой смерти Вселенной. Разве это не подтвердил эксперимент Tenebrae?

Он спокойно доел тост, налил себе кофе и добавил немного сливок.

– Не совсем. Тогда мы выполняли измерения в краткосрочном периоде. Ведь вряд ли найдется энтузиаст, готовый торчать напротив детектора пару миллиардов лет. Но если применить методику Брауэра…

Он замер в раздумье, затем продолжил.

– Я вчера засиделся допоздна – статья натолкнула меня на одну идею.

Алиса тут же подалась вперед, в ее глазах вспыхнул азарт.

– Ну, давай, выкладывай! Судя по твоей ухмылке, ты что-то раскопал?

Он выдержал паузу, наслаждаясь ее нетерпением. Но, увидев, как супруга свернула трубочкой журнал и, нахмурившись, постучала им по ладони, все же продолжил:

– Мы всегда использовали привычные временные шкалы: зептосекунды, йоктосекунды… А Брауэр предложил заглянуть за пределы планковского времени[2].

Алиса замерла, прикидывая возможные последствия.

– То есть… когда в нашем мире проходит час, для объекта внутри системы могут миновать сотни миллиардов лет?

– Именно. Более чем достаточно, чтобы проверить его гипотезу. Кстати, я уже подал запрос на возобновление Tenebrae.

Он допил кофе, собрал чашки и убрал их в посудомоечную машину. Алиса сидела молча, рассеянно глядя в окно.

– Эй. О чем задумалась? Давай собираться – я хочу заглянуть к Дювалю до того, как он укатит на конференцию в Цюрих.

Она медленно отвела взгляд от окна, глубоко вздохнула и посмотрела на него с тем самым блеском, который Даниэль знал слишком хорошо.

– Если ты прав… если расчеты верны…

Он улыбнулся в ответ.

– Тогда мы стоим на пороге чего-то действительно великого.

Объятый апатией и полностью дезориентированный, я сидел и методично ковырял пальцем пол – словно надеясь просверлить ход наружу. Но палец упрямо отказывался оставлять какой-либо след на гладкой серой поверхности.

Первые мгновения после того, как я очнулся, – будь то секунды или часы – превратились в настоящий ад. Представьте: вас лишают кислорода, но не дают умереть. Организм помнит, что должен дышать, но легкие не работают. Они – как и все остальное внутри – словно залиты эпоксидной смолой, застывшей навек. Тогда каким же образом мне удается говорить? Извлекать звук без воздуха? Загадка.

Какое-то время я даже не мог пошевелиться. В голове вспыхивали образы – жучки, паучки, комары, навсегда запечатанные в янтаре.

Но я к этому привык. Привык не дышать. И вскоре это перестало меня беспокоить.

Когда паника улеглась, начался зуд. Он охватил все тело – руки, ноги, грудь, – словно организм отчаянно требовал хоть какой-то активности. Я принялся бегать по кубу, запрыгивая на стены. Это даже показалось забавным: шаг за шагом менять местами потолок и пол. Я навернул сотню кругов и, что странно, совершенно не устал. В голове вспыхнула мысль: а я вообще человек? Может, я хомяк, бесконечно бегущий в колесе… Или морская свинка. Нет – крыса в террариуме у многомерного центаврианина!

Я долго перебирал в голове разные сценарии своего заточения, но и это вскоре наскучило.

Из всех доступных способов развлечений остался только мой мозг. Вернее, то, что в нем хранилось. Информация. Я начал перебирать воспоминания, вытаскивая из глубин памяти фрагменты знаний, стараясь их систематизировать.

Сначала я сосредоточился на устройстве мира.

Земля. Планета, на которой я живу… или жил. Несется по орбите вокруг своей звезды – Солнца – в компании семи других планет. Когда-то их было восемь, но одну разжаловали. И вся эта карусель происходит в космическом вакууме, в пустоте.

Хотя…

С чего я взял, что космический вакуум – это пустота? Разве в нем нет реликтового излучения? А темной материи? Квантовых флуктуаций?

И тут будто прорвало плотину – сознание захлестнул шквал научных и околонаучных сведений. Конференции, симпозиумы, семинары. Формулы, аксиомы, гипотезы, графики. Бесконечный вал информации, давящей на череп изнутри. Если так пойдет дальше – мой процессор перегреется и расплавится.

Стоп. Стоп. Стоп.

Я осознал, что со всей силы колочу себя кулаками по затылку, словно пытаясь выбить мысли из головы.

Облокотился на стену, соскользнул по ней – и тут же оказался на полу. Затряс головой, бессмысленно мыча, пытаясь заглушить невыносимый, хлещущий поток данных.

Это немного помогло.

Нужно было отвлечься. Подумать о чем-то далеком от всей этой научной истерии. Возможно, о еде.

О чем-нибудь простом. Например, о бургере.

Выудив из памяти рецепт, я представил себя на кухне.

Сочный фарш – формирую котлету, обжариваю до хрустящей корочки. Рядом на сковороде подрумяниваются булочки, скворчит яйцо – желток обязательно должен остаться жидким. Собираю: булка, соус, сыр, салат, котлета, еще немного соуса, яйцо, маринованные огурчики. Сверху – вторая половинка булки.

Первый укус. Наслаждение.

Запиваю холодной колой – пузырьки приятно щекочут язык.

Я не чувствовал голода. Но бургер… я хотел его.

И вдруг понял, что мой рот чем-то занят. Челюсти методично двигались.

Я медленно опустил взгляд.

И замер.

О боже. Боже. Боже.

Я отрываю куски плоти от собственного предплечья и жадно измельчаю их зубами.

Я… ем… себя?

Но боли не было. Крови тоже. Только животный, леденящий ужас.

Я отчетливо видел сквозь рваную плоть белую лучевую кость.

Но отчего-то мое мясо напоминало пористую губку.

Мгновенно оборвав акт автоканнибализма, я отдернул руку и отвел ее подальше, стараясь не смотреть на этот кошмар.

Что за напасть? За что мне такая участь? Кому я успел перейти дорогу?

Захотелось рыдать в голос.

Но проклятое место будто вытянуло из меня всю воду.

Обезвоженный, я не ощущал жажды. Да, я мечтал о коле и бургере, но скорее ради вкуса, чем из желания насытиться или напиться.

Я перекатился на бок и подтянул ноги к груди.

Может, поспать? Наверняка это просто кошмар. Я проснусь – и ничего не вспомню.

Говорят, сны быстро забываются.

Но сон не шел.

Я закрыл глаза. И открыл. Разницы не было.

Я больше не знал, способен ли спать вообще.

Черный котенок – крошечный, но невероятно шустрый – юркнул между колес велосипеда.

Алиса резко затормозила – гравий зашуршал под шинами.