Дикон Шерола – Выжившие (страница 50)

— Ты чего тут бродишь? — встревоженный голос Ивана вырвал Лескова из воспоминаний. Дима даже не заметил, как дверь в палату приоткрылась, и сюда вошел его друг.

— Тебе лежать надо, придурок! — Бехтерев бросился к нему, желая вернуть обратно в постель.

— Да подожди ты. Я в норме… Боль ушла.

На лице Ивана отразилось облегчение.

— Тебе точно лучше? — неуверенно спросил он. — Твои глаза.

— Я знаю. Наверное, это защитная реакция организма.

— Наверное? — в голосе Бехтерева послышалось отчаяние. — Димка, почему ты ничего не рассказал? Какого хрена продолжал колоться этим дерьмом, если понимал, что оно с тобой делает? И Вайнштейн. Он ведь в курсе был и все равно не остановил тебя!

— Надо отдать ему должное: он пытался, — Лесков устало усмехнулся. — Что касается «дерьма», то это единственная причина, почему мы выиграли войну. Я не мог тебе рассказать. Сам подумай, что было бы, если бы полукровки узнали побочный эффект препарата. Никто бы не согласился использовать его на себе.

— Но плохо стало именно тебе!

— Я использую его гораздо дольше и чаще нежели остальные. К тому же Альберт предложил им улучшенную формулу, без привязки к их ДНК. Чего нельзя сказать о моем «эпинефрине».

— И что теперь делать? Что если боль снова вернется?

— Искать лекарство, — Лесков заставил себя улыбнуться. Ему было чертовски сложно строить из себя оптимиста, но Иван выглядел таким подавленным, что хотелось найти хоть какие—то успокаивающие слова. — Лучше скажи мне, как Вика?

— Всё так же, — рассеянно пробормотал Бехтерев.

— Ей нужно отвлечься. Как только в Сиднее станет безопасно, тебе выделят дом. Заберешь дочь и уедешь к океану. Поживете спокойно в тепле.

— А что будет с тобой?

— Сейчас тебе нужно думать о Вике. Она и так пережила слишком многое, чтобы сидеть здесь под землей, пока роботы убирают Петербург.

— Да, но ты…

— Благо мне не десять лет, чтобы нуждаться в отцовской поддержке.

— Ты идиот или прикидываешься? — вспылил Иван. — При чем здесь отцовская поддержка? Я не знаю, что с тобой будет дальше, а ты предлагаешь мне валить на курорт? За кого ты меня принимаешь?

— Сидя у моей кровати, ты мне всё равно не поможешь. А твоя дочь нуждается в тебе. И в отдыхе.

Несколько секунд Бехтерев мрачно смотрел на Диму, не зная, что ему ответить. Затем опустил глаза. Впервые ему приходилось делать выбор между своим ребенком и лучшим другом, и от этого ему сделалось тошно. Вика всегда стояла для него на первом месте, однако Димка был ему как брат. И все же Лесков сказал правду: в мрачных подземельях девочка вряд ли сумеет оправиться от пережитого. Сидней мог бы стать идеальным местом. Этот город словно застыл в прекрасном довоенном прошлом, сохранив в себе покой, уют и чистоту.

Видя состояние друга, Лесков молча обнял его, и тот поспешил обнять его в ответ. Оба невольно задавались вопросом, увидятся ли они после разлуки снова. От этой мысли сделалось горько и тяжело. А ведь они еще даже не прощались.

— С кем Вика сейчас? — спросил Дима, отстранившись.

— С Катей, — бесцветным голосом отозвался Бехтерев. — Мы с ней меняемся. То она у тебя, то я. Еще Ромка и Лось. Четыре бессменных сиделки, мать твою.

Услышав эти слова, Лесков слабо улыбнулся. То, что друзья заботились о нем, было приятно, но, по правде говоря, Дима предпочел бы, чтобы в этот раз их рядом не было. Он не хотел, чтобы его запомнили жалким и беспомощным.

— Георгию тоже нужно перебраться с сыном в Сидней, — задумчиво произнес он. — И Кате. Я не хочу, чтобы она оставалась здесь. Не знаю, что там думает ее Волошин, но по—хорошему.

— Да ничего он не думает, — перебил его Иван. — Надо быть полным идиотом, чтобы еще о чем—то там думать. Она не отходит от твоей постели. Прямо как Вика от Адэна.

В ту же секунду Бехтерев пожалел, что произнес эти слова. Мысль о том, что его друг умрет, вдруг стала такой отчетливой, что невольно сделалось жутко. И, кажется, Дима тоже почувствовал это. В его медных глазах отразилась усталость.

— Я… я поговорю с ней, — тихо произнес он. — Попытаюсь убедить переехать при первой же возможности. Если же мой приступ повторится снова, не позволяй ей навещать меня. Не надо ей на это смотреть.

— Она любит тебя.

— Я знаю. И именно поэтому хочу, чтобы она жила нормально.

Иван намеревался было что—то произнести, но в этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показалось круглое лицо Георгия.

— Чё это ты не в койке? — встревоженно воскликнул Лось, поспешно направляясь к своему бывшему боссу. — А ты куда смотришь? — накинулся он на Ивана. — Лепило же конкретно сказал, что ему покой нужен. Чтоб лежал, не дрыгался! Че ты с ним базаришь?

— Мне стало лучше, — попытался утихомирить его Лесков.

— И чё? Все равно лежать надо! Мы думали, ты скопытишься, психовали не по—детски, а ты разгуливаешь тут. Быстро изобразил горизонт!

— Угомонись, — Дима невольно усмехнулся. — Я тут Ивану про Сидней говорил. Ему бы Вику увезти, пока здесь всё восстанавливают. И тебе неплохо бы туда перебраться вместе с Максом.

— Ну неплохо, да, — без особого энтузиазма пробормотал Лось. — Хоть какая—то жизнь над всем этим тленом. Позитив в реальном дефиците из—за тебя… Напугал ты нас конкретно. Вайнштейн вообще не вылезает из лаборатории, все скисшие, никто не знает, что и думать. Я один мужикам задвигал, что всё нормалёк будет! Ты же поправишься, да?

— Я постараюсь найти лекарство, но.

— Румынский упырь говорил, что все слова перед «но» не считаются!

— Тогда скажу прямо: вы уедете при первой же возможности, а я останусь.

— Один?

— С Альбертом. Если он, конечно, захочет. Остальным же здесь делать нечего.

— А вот за это и ушатать можно! — лицо Георгия приняло оскорбленное выражение. — Охренел, Димон? Я чё, может, левый пацан? Или я кидал тебя когда—нибудь? Ладно, Иван свою пасти должен, она без него никуда. После смерти Лунатика им надо поехать. Но я то чё?

— У тебя Максим, — сдержанно заметил Лесков.

— Ну Макс с Викой поедет. Иван попасет, нормально! Где один ребенок, там и два, где два, там и пять…

Лось не заметил, как Бехтерев переменился в лице, и уверенно продолжил:

— А мой пацан реальный, за батину штанину не цепляется. Так что я по—любасу остаюсь. Ты мой кореш, Димон! Я за тебя давно впрягся и свой базар не меняю! Я всегда и подскочить могу, и вопрос разрулить, и несрастун уладить. Ты же меня

знаешь! Это Фостер — падла говённая, уже сегодня в Сидней намылился, а я так не поступаю!

— Сегодня? — переспросил Дима. — Там же еще опасно.

— Сказал, что у него какие—то неулаженные дела, — пояснил Иван. — Пойдет туда вместе с солдатами и уже на постоянку. Ты же вернул ему дом.

— Да, я помню. Но не думал, что он рискнет воспользоваться моим предложением так скоро.

— А чего ему не воспользоваться? — удивился Георгий. — Не любят тут его. Вот и решил свинтить, пока ты в отключке валяешься. А там он заныкается, ростки пустит… Не хило ты ему, конечно, отмусолил: скворечник на берегу моря.

— Так тебе ведь тоже дом выделят, — усмехнулся Бехтерев.

— Я корешей хатами не меряю, — с этими словами Лосенко гордо выпрямился. — Я для Лескова бесплатно всё делал. И вообще, как встречу хорошую бабу, заделаем с ней ребенка. Если сын выскочит — Димкой назову!

— Пророчество Фостера начинает сбываться, — улыбнулся Лесков. — Неизвестно, когда «арку» активируют?

— Через полчаса, а что?

— Да так.

Иван и Георгий оставили Диму только тогда, когда тот вернулся обратно в постель. Какое—то время он лежал неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, после чего снова поднялся и принялся приводить себя в порядок. Слова Бехтерева о Кате не выходили у него из головы. Нужно было поговорить с ней, убедить перебраться в Сидней.

Лесков едва закончил бриться, как дверь в его палату снова приоткрылась.

— Как говорят русские: если кот умывается, то это к гостям, а если чистит зубы

— то к гостям в белых халатах, — раздался знакомый насмешливый голос.

— А если гости в военной форме? — устало усмехнулся Лесков, взглянув на Фостера.

— Значит, гость скоро отправится в Австралию и зашел попрощаться.

— Мне уже сообщили, что вы уходите вместе с солдатами.

— Даже будучи при смерти, Барон продолжает оставаться в курсе всех событий,