Дикон Шерола – Выжившие (страница 26)

С этими словами Дмитрий поднялся и первым направился прочь из зала. На выходе он поравнялся с Эриком, и Фостер невольно проводил его взглядом. Он был настолько поражен услышанным, что в первое мгновение откровенно растерялся. Еще никогда прежде никто не говорил о нем ничего подобного.

— Эй, Лескоу, — неуверенно окликнул его Эрик и тут же проснулся, разбуженный звуком собственного голоса.

Глава XIII

Следующие дни превратились в бесконечный водоворот из совещаний, размышлений, споров и, конечно же, вспышек отчаяния и проблесков надежды. С самого утра и до позднего вечера военные и полукровки разрабатывали план нападения на Золотой Континент. Подобная идея больше не казалась им безумной, и с каждой минутой уверенность в необходимости данной атаки крепла все больше. «Эпинефрин класса А» стал для них своего рода чудом. Опасным, непредсказуемым, способным убить при неверно рассчитанной дозе, но всё—таки чудом.

Для Дмитрия же это самое «чудо» имело несколько иное лицо. Теперь его ломки стали продолжительнее и напоминали о себе по нескольку раз на дню. Лесков перестал выходить из своей комнаты без шприца, опасаясь, как бы приступ не начался прямо на заседании совета. И люди не могли не замечать его тревоги каждый раз, когда собрание затягивалось. То и дело он нетерпеливо поглядывал на часы, всем своим видом демонстрируя, что больше не слушает. Иногда нервно щелкал застежкой, чем немало раздражал присутствующих.

Его странное поведение люди списывали на волнение перед предстоящей атакой, однако были и те, кто видел картину происходящего гораздо яснее. В первую очередь, сам доктор Вайнштейн. Каждый раз, когда его начинали хвалить за «эпинефрин», ученый молча опускал глаза, мысленно ненавидя себя за то, что приходится скрывать правду о побочных эффектах своего «детища».

Конечно же, он знал, что происходит с Дмитрием. Нельзя было не замечать его состояния, изменений во внешности, а, главное, не ощущать ту самую «ржавчину», которая уродливым клеймом запечатлелась на энергетике Лескова.

Но можно было не задавать вопросов и делать вид, что ничего не происходит. Так было проще для них обоих. И Дмитрий, и Альберт понимали, что на данный момент «эпинефрин» — единственная вещь, которая может остановить войну без катастрофических потерь, и поэтому, не сговариваясь, приняли для себя страшное решение — умолчать о последствиях инъекций.

Единственный, кто задавал вопросы, был Ханс. Он чувствовал, что Лесков «болеет», серьезно «болеет», и, наверное, вряд ли доживет до счастливого будущего. Оставалось только понять, в чем проблема? Немец не знал Дмитрия до инъекций «эпинефрина», поэтому его энергетика всегда казалась ему какой—то поломанной. Видимо, со временем его странная болезнь начала прогрессировать.

Когда Ханс обратился со своими предположениями к Альберту, ученый предпочел сделать вид, что ничего страшного не происходит. Обронил какую—то фразу, мол, у Лескова это с рождения, возможно, что—то передалось генетически от отца, и парень больше не стал развивать эту тему. Его голова и так была забита предстоящим перемещением в Австралию, поэтому здоровье Дмитрия проще было доверить опытному Вайнштейну.

Что касается Фостера, то состояние Лескова нравилось ему все меньше.

— Вы хоть до основного сражения дотянете? — мрачно спросил он, после того как приступ Дмитрия повторился у него на глазах уже в третий раз. — А то мавзолей Вам еще не построили — будете лежать в какой—нибудь кладовке. На Вашем месте я бы не спешил помирать до тех пор, пока не заслужите звание нового Вождя Пролетариата.

— Уймитесь, — слабо произнес Дмитрий, отбросив от себя использованный шприц. В тот момент его тело все еще колотило, но спасительная сыворотка уже начала действовать. Боль медленно отступала.

— Даже жалко видеть вас таким, — усмехнулся Фостер, бесцеремонно усаживаясь на пол рядом со своим «боссом». — Вы, в прошлом «Черный Барон», имели серьезное влияние в Москве, да и после катастрофы весьма неплохо боролись за место под солнцем. А в итоге вас убила какая—то водица в стеклянной ампуле.

— Заметьте, я пока еще жив, — Лесков закрыл глаза и прижался затылком к стене, пытаясь прийти в себя.

— Сомневаюсь, что это надолго. Если выживете на Золотом Континенте, мой вам совет — попробуйте перетерпеть. Ну, знаете, как нарики терпят.

— Чем это я заслужил подобную заботу с вашей стороны? — в голосе Димы послышались слабые насмешливые нотки.

— Вы? — удивился Эрик. — Вы уж точно ничем. Из—за вас моя жизнь превратилась в кусок вонючего дерьма. И каких—либо обратных метаморфоз я до сих пор не наблюдаю. Я забочусь в первую очередь о себе. Если вас не станет, я не знаю, как поступят со мной здешние управленцы. Вы — мой гарант спокойной жизни. Так что… Дима, я не позволю тебе сдохнуть до тех пор, пока моя задница не будет в полной безопасности.

Лесков бросил на американца усталый взгляд, но ничего не сказал. Своим признанием этот тип наконец ответил на вопрос, который не давал Диме покоя последние несколько дней. Всё это время Эрик вел себя не как Эрик. Он сделался… Человечнее, что ли? То и дело он якобы невзначай, нарочито насмешливо интересовался состоянием Лескова, словно действительно тревожился о нем. В его взгляде больше не чувствовалось привычного злорадства, не было даже самодовольства, мол, я знаю твою тайну. А сегодня утром он и вовсе припечатал Лескова фразой, что «главному нытику Петербурга» неплохо бы подумать над лекарством.

Сейчас, сидя за столом в своем кабинете, Дмитрий вспомнил этот момент и невольно усмехнулся тому, насколько этот наемник проницателен. За его показными кривляньями и бесконечной болтовней скрывался внимательный и чертовски сообразительный молодой человек. Он как будто предчувствовал, когда его жизни начинает угрожать опасность. Возможно, Эрик попросту предугадал, о чем пойдет речь, когда его попросили покинуть собрание, и теперь не на шутку встревожился за свою шкуру. Беда в том, что Фостер не понимал, что, быть может, от него, Дмитрия, тоже захотят избавиться. Как минимум за ненадобностью.

Стук в дверь вырвал Лескова из его мрачных мыслей, и в тот же миг в комнату просунулась голова Георгия Лосенко.

— Я это… Зайти можно? — пробасил он с какой—то нетипичной для него грустной интонацией.

— Ты уже зашел. Проходи, — Дмитрий невольно улыбнулся: Георгий всегда стучался и, не дожидаясь ответа, сразу же распахивал дверь. И, если прежде Лескова это безумно раздражало, то сейчас он был рад видеть своего посетителя. — Кофе хочешь?

— Не… Я это… — Лось замялся. — Перетереть пришел. Тема одна возникла, решил подскочить, побазарить. Ну, знаешь, как пацаны, по—чесноку…

— Тогда садись. Чего ты на пороге? — Дмитрий кивком головы указал на кресло напротив.

— Да я тут просто, на минутку заскочил. Ну… Подумал, что завтра тебе будет не до меня. А сейчас вижу, что и сейчас тоже не до меня. Карты вон всякие…

— Я уже заканчиваю, — Лесков убрал планшет в ящик и внимательно посмотрел на Георгия. — Так что случилось—то?

— Да ничё не случилось. Просто хотел сказать, что уважаю тебя. Реально. Думал завтра сказать, а завтра московские уже нарисуются, тебе не до базара будет. В общем, ну типа… Круто, что ты у нас есть.

— Спасибо, Георгий, — Дмитрий снова улыбнулся, приятно удивленный словами своего бывшего водителя. — Я тоже ценю нашу дружбу.

Услышав слова одобрения, Лосенко заметно оживился. Он приблизился к столу Лескова и продолжил со всем свойственным ему пылом:

— Димон, реально, я только сегодня понял: если бы мы не пересеклись, мой сын умер бы от отравления. И я бы сам тоже.

— Это Альберт создал противоядие. Не я.

— Но ты мне его дал. Когда я приехал, мелкий был совсем плох. Ленок его уколола, и сразу стало лучше. А ты ведь мог и не отдать лекарство. Со своими—то глазами «гипнозными». Ну там, послал бы меня нахер, а лекарство своим бы подогнал. Реальным друзьям, а не какому—то водиле… Погоди, я сейчас договорю, пока мысль не ушла. Ты спас моему мелкому жизнь. Сначала отравил, конечно. Но это не предъява: ты не был в курсах, тоже неждан словил конкретный. А потом разрулил! Вот за это реальная уважуха тебе, Димон… Да погоди, еще мысль! Вот за что я этому уроду Киву благодарен, так это за знакомство с тобой. Если бы я тогда в подъезде тебе в башню не зарядил…

— Ты же говорил, что меня Кастет ударил? — Лесков удивленно вскинул брови.

— Э—э—э… Я такое говорил?

— Да. Прежде чем стать моим водителем…

Собеседник немедленно умолк, чувствуя, что дал маху. Он уже и забыл, что говорил Лескову, а тот, словно нарочно, испытующе молчал.

— Ну набрехал малехо, — нехотя признался Георгий, чем снова вызвал на губах

Дмитрия тень улыбки. — Не знал, что мы с тобой так скорешимся. Вначале я просто от Киву свинтить хотел. У нас с ним несрастунчик реальный был. Гнал на меня без передыха, как бешеный. А я то—нормально к нему поначалу: в дела его впрягался, темы разруливал, помогать хотел. А он все время недоволен был. Реально по херне какой—то докапывался. Всё ему не так было, прям как бабе, которая давать не хочет! Смотрел на меня, как на чмо последнее…

— Киву это умеет, — усмехнулся Дмитрий.

— А потом ты нарисовался. Ну я и просек фишку: надо к тебе сваливать. Подумал, пацан ты нормальный, свой, без понтов. Только с Кастетом пришлось малехо набрехать… Не мог же я подойти к тебе и сказать: «помнишь, я тебе в башню отвесил, принимай водителем?» Я же тоже не лох последний, чтобы так работу начинать. В общем, фортануло, что именно мне надо было тебя в подвал доставить. Запрягли бы кого другого, мы бы с тобой не пересеклись.