Дикон Шерола – Выжившие (страница 17)

— Я знал, что человечество — самый безмозглый вид из всех, что когда—либо существовал на Земле… — еле слышно произнес Киву. — Но я не знал, что всё настолько плохо.

— А что вы от меня хотите? — внезапно заорал Уилсон. — Чтобы я позволил этим инопланетным выблядкам диктовать свои правила? Я предложил им мирные переговоры, а они в ответ бросили мне цитатку из Библии и уничтожили все наши беспилотники!

— Вы должны были заключить перемирие, как только кайрам обозначился на территории Мексики! — голос Бранна тоже сорвался на крик. — Я говорил вам тысячу раз, но вы не слушали! Наслаждались своей властью, которая на деле и гроша ломаного не стоит! На какие мирные переговоры вы рассчитывали? С тем же успехом муравей может договариваться с сапогом! Вполне возможно, что уже завтра здесь будет сплошной крематорий! А вы, идиоты, даже этого не понимаете!

— Не смей на меня орать! — процедил сквозь зубы Джордж. — Не из—за тебя ли и своего сучьего протеже случилась утечка антидота? Тебе бы заткнуться сейчас и благодарить меня за то, что я оставил тебя в живых. Я не знал, что этих тварей окажется так много! Я думал, это один из выживших вроде Лонгвея. А этих синих оказалось двое!

— Двое? — эхом переспросил Бранн.

— А потом появились еще трое, — тихо добавил владелец алмазных рудников, Француа Мерсье.

— Проклятье, — еле слышно прошептал Киву. Его взгляд лихорадочно скользнул по комнате, словно он искал решение и никак не мог его найти. — А Лескоу? О нем есть хоть какая—нибудь информация?

— В последний раз его присутствие зафиксировали в Париже. С того момента — ничего.

— Как они вообще попали в Петербург? — вырвалось у Мерсье. — Спутник бы заметил появление космического корабля!

— А вы подумайте, Француз, — Бранн снова сорвался на крик. — Если в Петербурге есть действующий телепорт, на кой черт им использовать космические корабли и терять десятки лет, если можно шагнуть в портал. Или вы думали, что это люди — такие умные изобрели первую «арку». Ее изобрел «паразит» с целью быстрого перемещения по Земле в случае нападения «охотников». Дело не в логистике, о которой без устали трепались все кому не лень, а в отходных путях! Но даже до этого вы не в состоянии додуматься.

— Зато ты у нас больно умный! — закричал Уилсон. — Думаешь, я не знаю, что теперь ты общаешься исключительно с полукровками. Тоже небось продумываешь «отходной путь», предатель? И про своего ученичка ты интересуешься не для того, чтобы вступить с ним в переговоры, а для того, чтобы выклянчить у него покровительство. Да, Киву? Сначала ты его якобы защищал, а теперь он тебя должен. И про антидот ты ему еще как бы невзначай напомнишь…

— Я могу ему много о чем напомнить, вот только это не помешает кайрамам прикончить всех нас. Я — «зависимый», и в их глазах не имею права на существование. Скорее пощадят таких, как вы…

В голосе Бранна послышалось нескрываемое презрение, после чего он быстро покинул зал.

Глава IX

Страх. Да, именно страх… То самое чувство, которое жило в нем долгие годы, словно хроническая болезнь. Иногда она отступала, приглушенная новой личиной и таким же новым пристанищем, но спустя какое—то время неизменно возвращалась опять. Для Бранна это было так же нормально, как спокойствие — для обычного человека. Как говорится, привыкаешь ко всему, и даже сон на пороховой бочке однажды становится ровным и глубоким.

Другой жизни Киву не знал. Для него мирное время закончилось в тот момент, когда он узнал, что является «зависимым», и таким как он нельзя существовать. Этот мир был создан для тех, кто умел жить, не испытывая при этом желания насытиться чьей—то болью, хаосом или смертью. Бранн рос болезненным тощим ребенком, и врачи были уверены, что мальчик вряд ли доживет до десяти лет. Неделями напролет он лежал в постели, даже не в силах подняться, но иногда что—то словно вдыхало в него новую жизнь. Чаще всего это происходило, когда приют поражала болезнь, и кто—то из детей умирал. Бранну становилось легче и тогда, когда здешние обитатели ругались, плакали или дрались.

Подобная закономерность не сразу бросилась мальчику в глаза, но, когда он осознал это, то испытал ужас. Это случилось в тот день, когда Лейлу покусала бездомная собака. На тот момент Бранну было восемь лет, а его подруге — семь. Мальчишки не слишком дружили с ним из—за его болезненности, а вот Лейла была к нему добрее. Они часами играли вместе, наслаждаясь компанией друг друга, и в каком—то смысле Бранн до сих пор винил себя за то, что в тот роковой день отговорил Лейлу играть с другими детьми. Вместо этого они вышли во двор и уселись на траве.

День был теплый и ясный, небо утопало в пушистых облаках, и Лейла как всегда затеяла игру, мол, угадай, на что похоже одно из них.

— Вот это похоже на кролика, — смеялась девочка, показывая пальцем куда—то вдаль. — Видишь? У него ушки!

Ответить Бранн не успел: из кустов выскочила облезлая собака, и прежде чем дети успели среагировать, она набросилась на Лейлу. Зверь вцепился девочке в плечо, и она отчаянно закричала. Кровь стремительно начала захлестывать ткань ее грязно—серого платьица и тем самым еще больше раззадоривала пса. Мучительная боль исказила лицо девочки, а Бранн вместо того, чтобы помочь, застыл на месте, пораженный охватившими его ощущениями.

Ненавистная слабость стремительно начала исчезать, словно мальчик испил живительной воды. Его сердце забилось сильнее, но не от страха, а от энергетики, исходящей от его подруги. Из последних сил Лейла пыталась освободиться, звала на помощь, однако Бранн словно превратился в каменное изваяние. Вместе с силой его начал затапливать ужас. До него наконец дошло, что он как будто наслаждается происходящим, и, чтобы остановить это страшное чувство, схватил с земли палку и попытался ударить зверя.

Но не удар заставил собаку разжать челюсти — в тот момент глаза Бранна впервые окрасились в медный, и он проявил, сам того не осознавая, применил свои телекинетические способности. Когда на шум выбежала сестра Ионела, она обнаружила залитую кровью Лейлу, рядом с которой лежала убитая собака. Ее челюсти выглядели так, словно их что—то сломало, но страшнее было не это. Девочка в ужасе указывала пальцем на Бранна, то и дело повторяя слово «Люцифер».

Позже она рассказывала, что что—то случилось с глазами мальчика, и злая собака умерла, вот только лицо ее друга не было добрым. Это было лицо дьявола с жуткими звериными глазами…

К счастью для Киву, девочке никто не поверил. Но то, что вскоре ее из обычной больницы перевели в клинику для душевнобольных, стало для Бранна ударом. Он пытался объяснить воспитательнице, что от боли Лейле почудилось, однако женщина

сама впервые взглянула на него с опаской. Сестра Ионела отчетливо помнила, как выглядело убитое животное, и это явно не мог сделать испуганный восьмилетний мальчик.

— Мне помог ангел—хранитель! — попытался было объяснить Бранн, но в тот же миг вспомнил свои ощущения, и страх обрушился на него с новой силой. В ту ночь, стоя на коленях перед распятием, мальчик молился так отчаянно, что позволил себе задремать только на рассвете.

Сегодня страх вернулся опять, но уже в другом обличье. Теперь Бранн боялся не собственных демонов, а существ, которые должны были спуститься с небес. После ссоры с Советом Тринадцати мужчина вернулся в свой особняк и еще несколько минут беспомощно метался по своему кабинету, словно это могло помочь ему спастись.

Затем, словно обессилев, Киву опустился в кресло и слепо уставился в стену, на которой висела оригинальная картина Герберта Джеймса Дрейпера «Оплакивание Икара». Несколько секунд он словно пребывал в отключке, но вот его взгляд сделался осмысленным. Резко поднявшись с места, Бранн приблизился к картине, внимательно глядя на изображенного на ней мужчину с крыльями.

— Библейская цитата, — беззвучно прошептал он, словно пытаясь распробовать эту фразу на вкус. Она была настолько нелепой, что никак не могла быть правдой. Тем не менее Уилсон так сказал… Это была Библейская цитата. Возможно, ее интерпретация.

Тогда Бранн вернулся к столу и, вытащив из ящика планшет, запустил запись последнего воздушного боя на территории Петербурга. Карие глаза буквально вонзились в экран, нетерпеливо дожидаясь момента, когда кайрамы ответят на предложение Океании.

Когда последние царапины на крыле самолета сложились в слово, Киву нажал на паузу.

«Да низвергнется пламя с небес, да очистит оно землю…»

Это была вольная интерпретация из вышеупомянутого источника, однако кайрамы действительно цитировали Библию. Вопрос только, с каких это пор «истинные» стали настолько хорошо разбираться в Земной литературе? Это была не просто цитата, это была откровенная насмешка, плевок врагу в лицо, мол, «доочищались», ублюдки. Теперь наша очередь очищаться от вас.

Но у кайрамов не было причин ненавидеть Океанию. Они бы выражались совершенно иначе, словно мудрецы, которые вынуждены вмешаться, чтобы идиоты не переубивали друг друга. «Истинные» не осквернили бы себя такой примитивной вещью, как ненависть к людям. С тем же успехом человек может ненавидеть жука, который ползает у него под ногами. Ненависти нет, когда можешь либо перешагнуть, либо раздавить. Максимум брезгливость.