Дикон Шерола – Последний рубеж (страница 27)

— Я уж вижу, — резко прервал ее Николай Степанович.

— И от увиденного мне стыдно. И тошно. Моя родная дочь, моя кровинушка, моя гордость стала дешевой подстилкой какого-то уголовника, «процветающего», этого… этого недочеловека! Как его там, кайрама?

Губы Полковника искривила презрительная ухмылка:

— Знаешь ты его, да… Молодец какая! А то, что этот выблядок спонсировал геноцид, это тебя не колышет? То, что он работал на Бранна Киву, на котором серия нераскрытых убийств, это для тебя нормально? То, что его лучший друг — киллер по кличке Академик, «убравший» восемнадцать человек, тоже подходит? Этот сучий сын только с помощью своих способностей может довести до самоубийства, и я руку даю на отсечение, что он это делал.

— Даже если это и так, то все уже в прошлом, — голос Эрики дрогнул, но в нем отчетливо послышались металлические нотки. — Я не собираюсь винить его за прошлое, потому что сама не святая. И тебе бы не следовало. Не ты ли завел себе любовницу, когда мама умирала от рака? Я помню, как застукала тебя с ней в ресторане. Помню, как ты мне клялся: якобы та практикантка для тебя ничего не значила, ты был подавлен, от отчаяния закрутил с ней, желая отвлечься.

— Так это ты мне решила отомстить? — Полковник горько усмехнулся. — Связалась с этим, чтобы поквитаться… Чтобы меня побольнее зацепить… А то, что сама в грязи извозишься, это не страшно?

— Причем здесь месть? — прервала его девушка. — Я лишь прошу тебя оставить прошлое в покое, как когда-то оставила я. Теперь Дима — другой человек. Мы все, черт возьми, другие! Не святые и не грешники, просто люди! Он любит меня, пап. И я тоже его люблю.

Эти слова стали для Николая Степановича сродни пощечине.

— Любит? — вскричал он. — Господи, Эрика, а я ведь считал тебя умной! Когда до меня дошли слухи, я не поверил. Но сейчас… Ты защищаешь его? Очнись наконец! Этот подонок трахает тебя назло мне! Будь у меня две дочери, он бы поимел и вторую. Он плюет мне в лицо, а ты ему помогаешь. Что, так нравится быть его шлюхой?

Лицо Эрики вспыхнуло — теперь уже она почувствовала, как ее охватывает ярость.

— Нравится! — выкрикнула он. — Во всяком случае он — единственный мужчина, с кем я чувствую себя счастливой. И не льсти себе, думая, что всех вокруг заботит, что я — твоя дочь! Кто ты вообще такой? Если бы Лесков хотел отомстить, он бы внушил что-нибудь тебе! Ты для него — не противник! Ты…

Девушка не договорила. Хлесткая пощечина обожгла ей щеку, но еще больнее ударили дальнейшие слова отца.

— Даже не представлял, что моя дочь — настолько дешевка! — с презрением воскликнул он. — Помяни мое слово: он бросит тебя, но перед этим опозорит на всю округу! Ты еще приползешь ко мне, будешь молить о прощении. Хочешь быть его потаскухой? Да ради Бога, будь! Пусть над тобой смеются по углам! Только больше не смей называться моей дочерью.

С этими словами Николай Степанович поспешно покинул комнату.

Несколько минут Эрика стояла неподвижно, глядя невидящим взглядом на захлопнувшуюся дверь. Слова отца все еще эхом гремели в ее сознании, щека полыхала болью, но слез не было в ее глазах. Были обида, ярость, но только не слезы. Нет, она не будет реветь, как какая-нибудь сопливая дурочка. Она не доставит отцу такого удовольствия.

Глава XI

Дмитрию не нужно был присутствовать в кабинете Эрики, чтобы знать, насколько «тепло» Полковник воспринял нового ухажера своей дочери. Его взгляд говорил красноречивее любых слов, и отчасти реакция этого мужчины была Лескову понятна. Дима бы сам отреагировал схожим образом, узнай, что его дочь путается с кем-то вроде него. Такая же реакция была бы и у Ивана, и у Альберта, и у любого другого отца, который хотя бы немного любит свою дочь. Дмитрий не относился к идеальным женихам, а его репутация и подавно нуждалась в мощном отбеливателе. В глазах Полковника он был в первую очередь «процветающим», а так же мошенником, вором, убийцей и, самое главное, полукровкой. Ни один нормальный родитель не пожелал бы видеть свою дочь подле существа с чешуйчатой кожей.

Впрочем, рано или поздно Полковник все равно узнал бы о его связи с Эрикой. Так может, пускай сразу перебесится? Уже тогда Дмитрий понимал, что теплые отцовские объятия ему не светят, но отказываться от своей женщины из-за такой ерунды он не собирался. Еще будучи студентом, он столкнулся с неприязнью со стороны родителей его девушки. Правда, причина заключалась в другом: в глазах тех людей он был и оставался детдомовцем, который «в любой момент мог пойти по плохой дорожке».

Погруженный в свои мысли, Дмитрий сам не заметил, как столкнулся с Иваном. Бехтерев выскочил из-за поворота, буквально налетев на него.

— Смотри, куда прешь, бара…! — начал было блондин, но тут же осекся, распознав в «баране» своего лучшего друга. — Димка? Блин! Извини, я думал, это кто-то… А что ты тут делаешь? Тебе же в палате валяться надо.

— Чувствую, такими темпами я туда скоро вернусь, — с этими словами Дмитрий невольно рассмеялся. Растерянность на лица Ивана дорогого стоила. — Хорошо, что мы не в детдоме. Я помню, что было с Олегом, когда он проявил схожую… неосмотрительность.

— Зато с того момента мы стали лучшими друзьями, — парировал Иван, тоже улыбнувшись. — Всё, хватит ржать! Давай, провожу тебя в палату.

— Я уже выписался.

— Какой нахрен выписался? Вайнштейн сказал, что тебе по-хорошему нужно еще неделю лежать.

— С Альбертом мы уже разобрались. А ты что делаешь в госпитале?

— Так я за Викой шел. Вайнштейн снова придумал для нее какие-то задания, но теперь на сосредоточенность. Больше ей не надо громить комнаты… Черт, Димка, она становится все сильнее… Знаешь, что она вчера делала?

Дима с интересом взглянул на своего друга.

— Альберт дал ей чашку с разными крупами… И…

— Злая мачеха смешала мешок пшена и мешок гороха? — улыбнулся Лесков.

— Ты ржешь сейчас, а у меня буквально челюсть отвисла, когда она за пару секунд разделила все крупы — гречку, рис, овсянку… Ну, там были какие-то неточности, но в целом… И, когда она использует свои способности, комната больше не ходит ходуном, нет даже ветерка. Иногда я смотрю на нее и думаю, как я могу оставаться для нее авторитетом, когда она в любую секунду…

— Но ведь такой секунды до сих пор не наступило? — спросил Дима.

— Нет. Вне тренировок она не применяет свои способности. Во всяком случае при мне. Но Лось говорил, что она иногда распугивает других детей, если те пытаются ее как-то задеть. В принципе, правильно делает, но мне не нравится, что моя Дашка ее опасается.

— Дашка? Ты про ту учительницу, с которой…

— Да, Дарья Максимовна… Мы с ней немножко заигрались. В последнее время она слишком часто вызывала меня к себе, чтобы пожаловаться на плохое поведение моей дочери. Ну мы с ней и… В принципе, она нормальная, только сомневаюсь, что Вика адекватно воспримет ее. Дашка считает, что детская ревность — это частое явление, но пока тоже не горит желанием рассказывать мелкой о нас. Я, в принципе, не против: пока не определился в своем отношении к ней. Как считаешь, стоит ли впускать ее в душу?

— Это то же самое, что спрашивать: верить ли в Бога? Ты сам должен это почувствовать, — ответил Дмитрий, невольно снова вспомнив о своей девушке. Мысль о том, что ей досталось от отца, показалась чертовски неприятной. Главное, чтобы они не поссорились всерьез: что Полковник, что Эрика — оба были вспыльчивы.

И, словно прочитав его мысли, Иван бросил фразу, от которой Лесков моментально насторожился:

— Слышал, что тебя с Воронцовой сосватали.

С этими словами Иван весело расхохотался:

— Нет, я всегда знал, что люди — дебилы, которые любят массово плодить идиотские сплетни, но под чем надо быть, чтобы сочинять про тебя и Воронцову? Даже самый безмозглый мазохист никогда бы не залез на нее. Да, смазливая, но к хренам собачим такую чокнутую! Все знают, что она озлобленная, истеричная, страдающая от хронического недотраха сука!

— Это был последний раз, когда ты о ней так отзываешься.

Улыбка немедленно исчезла с губ Бехтерева, когда он услышал в спокойном тоне Лескова твердые металлические нотки.

— По-постой! — Иван отрицательно помотал головой, пытаясь переварить услышанное. — Я сейчас говорю про Эрику Воронцову, которая дочь Полковника, а не про Каринку из госпиталя… Или… Черт! Ты что, правда, с Эрикой? Но она же… Короче, ты сам просил не озвучивать.

— Ты когда-нибудь разговаривал с ней лично?

— Нет, но все говорят…

— А я разговаривал.

— Я помню: она тебя шантажировала! Хотела затолкать в лабораторию и подключить к тебе какие-то провода, от которых ты бы светился, как новогодняя елка.

— Я тоже не раз издевался над ней, — ответил Дима. — Но потом все изменилось. Надеюсь, хоть ты не станешь поддерживать эти идиотские суждения о ней?

— Но почему именно она? Блин, Дима, ты, конечно, извини, но сейчас я тебя конкретно не понимаю: вокруг тебя было столько нормальных женщин. Оксанка очень классная и любит тебя. На самом деле любит. Она от твоей постели вообще не отходила. В отличие от Эрики, которая приходила только с Вайнштейном.

— Она создала для меня «эпинефрин». И ее сидение у моей постели не поможет улучшить формулу препарата.

— Который чуть тебя не угробил, — нахмурился Иван. — Это дерьмо…