Дикон Шерола – Последний рубеж (страница 14)
— Видишь, это я — несчастная жертва, но никак не она.
— Почему ты не позвала никого на помощь? — строго спросил Иван, обращаясь к девочке.
— Я не успела, — в данном случае Вика не слукавила. — Мне… убрать барьер?
«А ты у меня далеко не глупая», — с долей восхищения подумал Бехтерев, после чего нехотя кивнул.
— Значит так, я выведу его из жилой части, а ты возвращайся в детское общежитие. Потом я зайду к тебе.
С этими словами Иван приблизился к Эрику и, грубо схватив его за локоть, потащил к выходу. В свою очередь, Фостер даже и не думал сопротивляться. Ему тоже не слишком улыбалось сидеть под телекинетическим куполом наедине с самодовольной девчонкой, которая в любую минуту могла его раздавить. То, что Вика не блефовала, он до сих пор чувствовал грудной клеткой.
— Больше никогда не смей приближаться к моей дочери, — мрачно произнес Иван, наконец отпуская локоть Эрика.
— Так я и не приближался к твоей дочери, — усмехнулся Фостер. — Я ее даже в глаза не видел!
— Не прикидывайся идиотом! Если я расскажу Димке, что ты шляешься где попало, он снова закроет тебя.
— О какой девочке вообще идет речь? Если ты про ту полукровку, то прости, но она не твоя дочь! Такую мог породить только кайрам. И что вы мне все этим Бароном угрожаете? Я ничего плохого не сделал. Ну да, захотел посмотреть жилую зону. А куда мне еще было идти? В казармы, где меня все ненавидят? Я хотел открыть для себя что-то новое.
— Ну и что, открыл? Колумб хренов!
Эрик весело усмехнулся.
— Да, как минимум я впервые увидел полукровку-девочку.
— А что, это такая большая редкость? — нахмурился Бехтерев.
— В той лаборатории, где меня держали, за такую вот девочку без колебаний уничтожили бы целый город.
— А что с тобой там делали?
Веселая ухмылка немедленно исчезла с губ американца:
— Я не хочу вспоминать.
Неожиданно Иван остановился и пристально взглянул на наемника. Он смотрел на того, кого все называли «крысой», а видел собственное отражение. Побои алкашей-родителей, детский дом, бандитские группировки, первые заказы на убийства. И у этого парня должно быть нечто похожее. Эрик Фостер был таким же Иваном Бехтеревым или Димой Лесковым, только с другой стороны океана.
— Не вспоминай, — задумчиво произнес Иван. — В любом случае ты стал таким не от хорошей жизни.
Эрик не ответил. Поначалу он хотел сказать нечто язвительное, но слова так и остались на его языке. И почему-то неожиданно для себя ему снова захотелось сделаться незаметным…
Шел третий день свободной жизни Фостера, когда он окончательно убедился, что с местными жителями наладить отношения не то, что не получится, но уже и не хочется. Он третировал солдат и исчезал тогда, когда те уже собирались «набить ему морду», он дразнил местных жителей, которые пытались запугать его жалобами Лескову, он умудрился довести даже местного православного священника, требуя у того принять его исповедь и одновременно заявляя, что исповедоваться будет только католику.
Ближе к полудню Фостер снова увязался за Альбертом и последовал за ним в комнату отдыха, где врач собирался заварить себе заслуженную чашку кофе. Однако, когда врач отвлекся, чтобы достать из шкафчика сахарницу, чашка снова оказалась пустой, да к тому же еще и совершенно чистой. Несколько секунд Вайнштейн сосредоточенно смотрел на чашку, пытаясь понять, заваривал ли он вообще этот напиток. Возможно, погруженный в свои мысли, он автоматически решил, что уже приготовил кофе, а на самом деле лишь поставил чашку на стол. Однако, повторив свои действия, мужчина снова обнаружил, что кофе исчез.
Эрик с иронией наблюдал за тем, как врач тупо пялится на пустую чашку, держа в руке всю ту же злополучную сахарницу. И если первую чашку Фостер спрятал в холодильник, подменив ее чистой, то вторую решил выпить сам.
Что-то сердито пробормотав, Вайнштейн стремительно покинул комнату отдыха и направился прочь по коридору.
«Это куда это ты так резво побежал?» — мысленно веселился Эрик, с трудом поспевая за доктором. Но вот Альберт покинул больницу и быстрым шагом двинулся в сторону правительственного здания. Этот маршрут несколько насторожил Фостера, но он все же продолжал преследовать свою сердитую жертву. Когда мужчина остановился у двери, ведущей в кабинет Барона, наемник окончательно помрачнел…
Первое, что услышал Лесков после требовательного стука, это сердитый возглас Вайнштейна:
— Я не могу так жить!
С этими словами хмурый врач зашел в кабинет и, мрачно воззрившись на Лескова, продолжил:
— Я, конечно, всё понимаю: ты решил наладить с ним хорошие отношения, но это не значит, что я собираюсь терпеть его дурацкие выходки. Дима, я — врач, я — уважаемый человек, у меня несколько высших образований!
— Постой, к чему ты клонишь? — начал было Дмитрий, но Альберт жестом попросил его не перебивать.
— Мне кажется, я достаточно сделал для этого города, чтобы заслужить право спокойно выпить свою полуденную чашку кофе. И меня совершенно не устраивает, что вместо того, чтобы отдыхать в положенное от работы время, мне приходится бегать из здания в здание и обсуждать разную чепуху. Я отказываюсь работать в таких условиях.
— Да объясни же наконец, что случилось! — не выдержал Лесков.
— Что случилось? Случился твой драгоценный Фостер, который куда-то девает мой кофе. Не удивлюсь, если он ходит за мной по пятам и издевается надо мной: прячет мои вещи, выливает мой кофе, подслушивает мои разговоры! Я не могу осматривать человека и гадать, стоит ли у меня за спиной твой дурацкий наемник или нет? А что если он заявится в операционную? Как ты прикажешь мне оперировать в таких условиях? Или на осмотр какой-нибудь женщины? Я не удивлюсь, если он и сейчас стоит в этом кабинете и смеется над нами!
— Эрик, — Дима нарочито спокойно позвал Фостера по имени, однако не особо рассчитывая на то, что тот признается в своем присутствии.
— Ну да, я здесь, — внезапно раздался недовольный голос с сильным американским акцентом. Дмитрий обернулся и увидел Эрика, удобно развалившимся в кресле.
— Ябеда! — усмехнулся тот, теперь уже обращаясь к Альберту. — Подумаешь, подшутили над ним.
— Знаешь что, если ты еще раз… — начал было Вайнштейн, но теперь уже Дмитрий жестом попросил его прерваться.
— Альберт, я сам поговорю с ним, — мягко произнес он.
— Детский сад! — вырвалось у Альберта, после чего мужчина поспешно удалился.
— Что? Расстреляете меня? — сухо поинтересовался Фостер, когда дверь за спиной врача с грохотом захлопнулась.
— Ну зачем же так категорично, — ответил Дмитрий, глядя на своего непутевого союзника. — Однако я никак не могу понять ваших мотивов. Завтра мы с вами отправляемся за Лунатиком, а вы, вместо того, чтобы спокойно провести последний день, донимаете моего друга.
— Я всего лишь пошутил! И ничего я у него не прятал, пусть не врет! Если не может вспомнить, куда положил свои бумаги, так это его проблема. Пусть записывает, или внимательнее смотрит в своих дурацких ящиках! А ту папку вообще забрала какая-то Оленька, так что пусть с ней разбирается!
— Эрик, на вас жалуются. На мой взгляд, сейчас вы не в том положении, чтобы еще больше раздражать людей. Я не хочу снова сажать вас под замок.
— Только не говорите мне, что вы на моей стороне.
— Я ни на чьей стороне. Но люди требуют, чтобы я наказал вас.
— И что же вы собираетесь делать? — Фостер напоминал обиженного ребенка, которого поймали за чем-то нехорошим.
Несколько секунд Дмитрий молчал, после чего снисходительно взглянув в помрачневшие карие глаза нарушителя порядка, произнес:
— Как-то раз я уже говорил вам: ведите себя нормально, если не хотите
несколько часов подряд считать себя фламинго.
— Очень смешно!
— Не знаю, насколько это смешно, но еще во времена Екатерины Второй провинившихся кадетов любили наказывать «стойкой аиста», то бишь часовым или двухчасовым стоянием на одной ноге. Думаю, это весьма достойное наказание для шутника вроде вас. В следующий раз, если вы захотите продолжить свои развлечения, я помогу вам познать… ну, например, глубокий внутренний мир виноградной улитки или дождевого червя. Будете ползать по станции и думать над своим поведением.
— Обязательно! — фыркнул Эрик. — Я не собираюсь стоять на одной ноге, как идиот!
— Тогда почему вы уже стоите? — Лесков мягко улыбнулся. — Правда, попрошу вас делать это за пределами моего кабинета.
Фостер опомнился только тогда, когда оказался за дверью и нашел себя стоящим посреди коридора на одной ноге.
«Какого черта!» — разозлился он, чувствуя, что тело отказывается его слушать. Как он не пытался опустить ногу на пол, у него не получалось.
«Ну ты и тварь, Лескоу! И твой дурацкий нытик тоже! Все вы тут идиоты проклятые!»
Пытаясь разогнуть вторую ногу, Эрик ругался на чем свет стоит, не замечая, как чередует русский и американский мат. От напряжения его лицо раскраснелось, а на лбу выступила испарина. Впервые он оказался в настолько нелепой ситуации.
«Ну давай же! Разгибайся, зараза! Твою мать… Гребаные фламинго!»
Глава VI
На следующий день Лесков проснулся непривычно рано. Маленькая стрелка часов с трудом дотянулась до пяти, когда мужчина открыл глаза и резко сел на постели. После того, как он провалялся в отключке четверо суток, сон перестал быть для него чем-то расслабляющим. Все последующие ночи стали своего рода кошмаром, из которого Дмитрий старался вырваться, отчего и просыпался по нескольку раз.