Дикон Шерола – На пересечении (страница 36)

Рикид бросил взгляд на Баркала, а затем, чуть помедлив, ответил:

— Очень много лекарей обладают минимальными навыками магического целительства. У старика они выражены сильнее, у северянина — слабее. Но вполне возможно, что они подавляют свою магическую силу. Пока нужно набраться терпения и просто ждать.

— Отец точно придет в ярость. И все из-за вас! — в такие моменты Элубио напоминал ребенка, который так боялся наказания, что готов был злиться на кого угодно, обвиняя их в своих провалах. Оба колдуна привыкли к столь раздражительной черте характера молодого Кальонь, но за глаза не брезговали высмеять самодовольного дурака и даже поделиться, какими способами можно его прикончить.

Тем временем в замок Родона Двельтонь привели человека, которого и человеком-то назвать не получалось. Перед смотрителем города предстал всклокоченный седой старик, тощий настолько, что можно было без труда сосчитать все его ребра. Тело мужчины кое-как скрывали драная рубаха да широкие штаны, грязные, мешковатые, отчего старик выглядел еще более худым. Обувь на ногах мужчины и вовсе отсутствовала, словно этот человек даже понятия не имел, для чего она может быть нужна.

Родон смотрел на трясущееся изможденное существо, и в его мыслях появилось неприятное ощущение, словно беда с чернокнижником обрушилась на него именно потому, что само небо пожелало наказать смотрителя города за столь жалкое существование его подопечных. Почему-то в памяти возник момент, когда Родон покупал для Найаллы колье из драгоценных камней, и торговец назвал ему цену. Теперь же эта цена звучала несколько иначе: блестящая безделушка стоила полсотни жизней голодающих бедняков, и от этой мысли Родону стало не по себе.

«Как много еще таких людей в городе? Эристель говорил, что они приходят к нему лечиться, находясь практически при смерти, потому что обратиться раньше им не позволяет отсутствие денег», — подумал Родон.

— Поклонись господину Двельтонь, — внезапно прозвучал резкий голос стражника, и старик задергался еще сильнее, отчего Родону сделалось немного неловко. Хмуро взглянув на стражника, он произнес:

— Оставь нас!

Приказ смотрителя города несколько озадачил солдата. Он бросил настороженный взгляд на старика, прикидывая, хватит ли у того силенок навредить Родону, но спорить с господином не стал. Поклонившись, он покинул кабинет, после чего Двельтонь приблизился к старику и молча поставил перед ним стул.

— Садись… тесь, пожалуйста, — Родон сам от себя не ожидал, что обратится к городскому сумасшедшему на «вы», словно перед ним стоял мудрец гильдии Аориана.

Но Игша будто не услышал его. Старик смотрел куда-то в стену невидящим взглядом, словно в комнате кроме него вообще никого не было.

— Вам тяжело стоять, присядьте, — повторил Двельтонь, но его странный гость по-прежнему не двинулся с места.

Тогда Родон продолжил:

— Послушайте, Игша, я бы не потревожил вас без видимой на то причины, но мне кажется, что ваши пророчества начали сбываться. Если я правильно вас понимаю, то я хочу узнать подробности ваших видений. Что за смерть разгуливает со мной? Что за пыль заметет улицы города?

— Н-н-н…, - в тот же миг старик вздрогнул и отчаянно замотал головой. — Н-н-н…

Это был единственный звук, который наконец издал Игша. Горожане не зря называли его полоумным: то он выкрикивал какие-то безумные фразы, то не мог выдавить из себя ни слова.

— Прошу вас, Игша, — мягко произнес Родон, — помогите мне.

— Н-н-не… Н-н-не преследуй! Не преследуй! Ни за что не преследуй! — бормотал сумасшедший, дрожа всем телом. В какой-то миг феодалу показалось, что этот человек вот-вот потеряет равновесие — так яростно он мотал головой и отмахивался руками.

— Я не собираюсь вас преследовать. Только скажите мне, что означают ваши записки.

— Не преследуй! Не преследуй! Не преследуй! Не преследуй! НЕ ПРЕСЛЕДУЙ!!!

Последнее слово старик прокричал, и его тело резко дернулось, словно в нем что-то сломалось. Глаза Игши метались из стороны в сторону, а его дикие вопли становились все громче. Охранник ворвался в кабинет без стука, испугавшись, что ненормальный старик может как-то навредить господину.

Родон, бледный как полотно, стоял поодаль, не сводя взгляда с безумного существа и не зная, что ему делать.

— Проводи его домой, — севшим голосом произнес Двельтонь, обратившись к охраннику. — И вели кухаркам дать ему еды… Как можно больше еды. Небо…

Последнее слово Родон произнес уже шепотом, когда он остался в кабинете один. Увиденное произвело на него жуткое впечатление, и он с нетерпением ждал возвращения доктора Клифаира. Хотелось поговорить с ним об этом сумасшедшем и понять, лечится ли подобное безумие и бывают ли у такого минуты просветления. У мужчины никак не укладывалось в голове, как существо, которое дрожит всем телом, умудряется писать ему записки столь ровным почерком. И вообще, действительно ли их писал Полоумный Игша? Или это был кто-то другой, тот, кто не пожелал назвать своего настоящего имени?

Ближе к полудню Элубио Кальонь получил то, что хотел. Он вместе со своими магами, а также Родон, господин Закэрэль, доктор Клифаир, Эристель, Найалла и Арайа сидели в каминном зале вокруг небольшого стола, в центре которого лежал сверток прямоугольной формы. Шторы в помещении были плотно завешены, отчего солнечные лучи беспомощно утыкались в ткань, не в силах проникнуть в комнату. Дневной свет заменяли горящие свечи, которые были расставлены на каминной полке, сохраняя в зале необходимый для ритуала полумрак.

Сегодня эту комнату наполняли совершенно противоречивые чувства: самоуверенность, предвкушение, тревога, непонимание и даже страх. Среди собравшихся был только один человек, кого совершенно не волновал исход ритуала, поэтому за все время подготовки он не проронил ни слова. Эристель равнодушно наблюдал за действиями Рикида и изредка поглядывал на Родона, который изо всех сил старался скрыть свое волнение. Благо у него это получалось.

Что касается сестер Двельтонь, то на их лицах, напротив, читалось откровенное беспокойство, а Найалла, казалось, и вовсе хотела поскорее покончить со столь ужасным занятием. Арайа же больше волновалась за семью Окроэ и своего отца, нежели оттого, что ритуал может быть опасен. Хотя Родона и уверили в том, что ничего плохого произойти не может, тем не менее черный предмет оставался черным, и никто не знал, какие тайны скрывает в себе кожаная обложка.

— Не волнуйтесь, — произнес Рикид. — Книга не может принести вреда тем, кто ее не касается. Рискую только я. Я не раз сталкивался с черными предметами и находил их владельцев, поэтому верьте мне. Сохраняйте спокойствие, и все пройдет как нельзя лучше.

— Я бы предпочел подождать еще пару дней, когда сюда прибудут остальные маги, — нахмурился Родон. — Ваша спешка может навлечь на нас беду.

— Или ваше промедление, господин Двельтонь, — вмешался Элубио. В его голосе прозвучала насмешка. — Насколько мне известно, вы никогда не относились к тем, кто боится правды. Но последние часы буквально вынуждают меня начать сомневаться. Приступайте же, Рикид! Или вам нужна еще тысяча лет, чтобы успокоить каждого? Черный предмет перед вами, действуйте!

Арайа посмотрела на Элубио, и в ее глазах читалась неприкрытая ненависть. Девочка изо всех сил пыталась вести себя, как положено кроткой даме из почтенной семьи, но ее сердце переполнял гнев на самодовольного мерзавца. Родон проигнорировал выпад в свой адрес, словно его вообще не интересовало тявканье мелких шавок, но на лице доктора Клифаира нельзя было не заметить раздражения. Он чувствовал негодование оттого, что молодой человек, будучи в этой семье гостем, не стыдится оскорблять хозяина, который всегда был добр к нему.

Господину Закэрэль подобная обстановка тоже была неприятна. Все эти годы он предпочитал держаться от людей подальше, не в силах примириться с их жаждой власти, богатства и славы. В городе Закэрэль и вовсе стремился появляться как можно реже, так как именно здесь ненавистные ему человеческие пороки приобретали наиболее выраженную окраску. Лархана же тянуло к дикой нетронутой природе, к животным и птицам, и он искренне дорожил своим уединением, предпочитая общаться разве что со зверьми.

Мужчина любил долгие прогулки по лесам и болотам, куда редко ступала нога человека. Он легко узнавал птиц по чириканью, а животных по их следам. Все, что связывало его с лесом, было чистым, невинным и искренним, в то время как город источал зловоние человеческой сущности.

Сидя в этой комнате, мужчина думал о том, как сильно ему хочется вернуться домой, наполнить кормушку для птиц и пройтись по любимому лесу. Он хотел жить тихо, в уединении, не связываясь с людьми и не требуя у них ничего взамен. Покой был для него единственным истинным сокровищем, и поэтому Лархан решил сразу же после ритуала покинуть ненавистный город.

Мысли Эристеля окружающим не были ясны. Его взгляд то и дело останавливался на прямоугольном свертке, отчего Элубио не выдержал и, хлопнув его по плечу, весело заявил:

— Да не бойтесь вы так, доктор. Ничего вам эта книжонка не сделает. Будет, что внукам рассказать, если, конечно, таковыми обзаведетесь. А то люди всякое болтают…

Баркал ядовито ухмыльнулся, и Элубио подмигнул северянину, желая обратить все в невинную шутку. Он вообще любил шутить подобным образом: говорить гадость, а потом улыбаться, мол, без обид.