Дикон Шерола – На пересечении (страница 22)

На благодарность Родона Эристель ответил понимающей улыбкой, затем вежливым поклоном поприветствовал остальных присутствующих и с позволения хозяина замка занял свое место в кресле подле камина. Огонь в этой комнате разжигался крайне редко, так как даже зимы на юге были достаточно теплыми. Сам зал представлял собой просторное помещение с большим количеством картин. Особенное внимание привлекало изображение юной красавицы в желтом платье, которая сидела подле старой арфы и глядела в небо. Это изображение несколько позабавило Эристеля ассоциацией с представлением Дизиры Агль, благо лекарь виду не подал, иначе его смешок прозвучал бы неуместно.

Присутствующие обсуждали сложившуюся ситуацию, делились предположениями по поводу происходящего, и Родон то и дело обращал взгляд к Эристелю, пытаясь прочесть на его лице хоть какую-нибудь подозрительную эмоцию. Лекарь хоть и проявлял интерес, однако не выглядел ни взволнованным, ни тем более напуганным. Тогда Родон решил обратиться к нему напрямую, желая посмотреть, как лекарь поведет себя на этот раз.

— Эристель, вы наверняка обеспокоены тем, что происходит в городе. И, к сожалению, я не могу сказать, что ничего серьезного не случилось. Видите ли, подобные расправы совершенно чужды моему городу, и мне бы хотелось, чтобы вы поделились с нами вашим мнением. Быть может, вы сталкивались с подобным на севере?

— С подобным? — вежливо переспросил Эристель. — С клеветой? Травлей? Насилием? Избиением? Убийством? Разумеется. И у нас, на севере, подобное процветает даже в самой захудалой деревеньке, где и живет-то от силы человек пятнадцать.

— Я имел в виду черную магию, — пояснил Родон, отчего даже немного разозлился. Лекарь словно забавлялся происходящим, или это только так казалось со стороны? В его глазах читалось участие, но почему-то господину Двельтонь совершенно не верилось в искренность этих чувств. Эти эмоции выглядели такими же инородными, как заплатка на старом башмаке.

— С черной магией все куда более неоднозначно. Я затрудняюсь даже предположить, в чем обвиняется достопочтенная семья Окроэ, — пояснил Эристель. — Что за колдовство они якобы использовали?

— Некромантия, — произнес Клифаир. — Использование сил тьмы, накладывание проклятий или убийство людей посредством болезни.

Эристель задумчиво кивнул и продолжил:

— Но ведь магов, которые практикуют подобное, практически не осталось. А те, кто еще пытается заниматься такими вещами, либо преследуются, либо уже давно находятся в подчинении Верховного Хранителя, Его Величества Короля. К тому же, насколько мне известно, предрасположенность к некромантии является редкостью, отчего я искренне сомневаюсь, что хоть кто-то в этом городе может совершить воскрешение. А вот черная магия с последующим осквернением тела убитой кажется мне куда более правдивым обьяснением. Черных колдунов можно насчитать по три-четыре в каждом крупном городе, поэтому на месте такого вот мага я бы тоже запутывал следы, ссылаясь на некромантию. Пока все жители города ловят кошку, мыши могут заниматься чем хотят.

Родон тихо усмехнулся, не сводя взгляда с говорящего. Размышлял Эристель весьма складно, и боковым зрением Двельтонь заметил, что Лархан то и дело слегка кивает, соглашаясь с собеседником. Клифаир, напротив, взирал на лекаря строго, благо не выдавая свою подозрительность.

— А что вы думаете по поводу самой семьи Окроэ? — продолжил интересоваться Родон.

— Они — хорошие люди, с которыми произошло очень много плохого. Беда заключается в том, что горожане, пытаясь покарать зло, совершают куда более страшные вещи.

— Уж не хотите ли вы сказать, что на зло нужно закрывать глаза? — ядовито поинтересовался Клифаир.

— Боюсь, что зло — слишком размытое понятие, чтобы мы могли увидеть его глазами. Если смотреть на добро с разных сторон, появляется слишком много граней. И некоторые из этих граней уж очень сильно напоминают пресловутое зло. Все войны начинаются во имя добра, все кровопролития, вся жестокость. Прав тот, кто вовремя назвал злом другого, но так ли это на самом деле? Если бы люди следили за собой, а не за соседом, история могла бы складываться иначе.

В комнате воцарилось неловкое молчание, и Эристель посмотрел в окно, где на площади до сих пор еще оставались люди. Он не мог видеть их лиц, слышать их крики, но прекрасно понимал, что многие крайне недовольны тем, что зрелище отменилось. О том же самом сейчас думал и Родон. Он был уверен, что кто-то уже пишет письмо правителю Южных Земель о том, что семья Двельтонь поддерживает чернокнижников. Быть может, теперь он, Родон, сам является злом, с которым все это время так отчаянно боролся?

II

Если не обращать внимания на крыс и всепоглощающую сырость, местная темница не представляла собой самое устрашающее место этого мира. После прихода к власти Родона Двельтонь узников перестали пытать, отчего под сводами подземелий душераздирающие крики больше не разносились. Исключением стал тот день, когда четверо арестованных оказались изрублены на куски, а платье юной Шаоль Окроэ окрасилось их кровью.

Гимиро Штан допрашивали несколько раз, но молодой человек не мог быть свидетелем того, от чего его отделяли стены. Юноша упорно повторял, что не видел убийцу — лишь слышал лязг железа и крики. Однако полученная информация не произвела на Инхира Гамеля особого впечатления: мужчина рассчитывал, что Гимиро уловил хотя бы диалог между «палачом» и его жертвой.

Чего Гамель не понимал, так это зачем убийца волочил топор по полу, словно оружие было для него невероятно тяжелым. На миг мужчине даже показалось, что это дело рук ребенка, например, какой-нибудь тринадцатилетней девочки, которая обладала не только желанием отомстить, но и способностями мага. Разрушить замок не являлось для мага чем-то сложным, вот только колдун не разбивал его. Чернокнижник состарил железо настолько, что оно покрылось толстым слоем ржавчины и раскололось, точно глиняный кувшин. Подобная магия затрачивала слишком много времени, если колдун не был достаточно силен, но тогда, спрашивается, зачем столь могущественному чернокнижнику тащить топор, если можно было поднять его одной силой мысли.

Когда Гимиро Штан в очередной раз поинтересовался по поводу своей пропавшей сестры, Инхир окончательно помрачнел. На сегодня ему хватило неприятных разговоров с Родоном Двельтонь, поэтому оправдываться перед мальчишкой совершенно не хотелось.

Темные глаза юноши буравили его, словно пытались добраться до правды, и тогда Инхир тихо произнес:

— Полагаю, твою сестру убили. Две ведьмы, которые проникли в крепость и уничтожили узников, могли с легкостью расправиться даже с опытным магом, не говоря уже о молодой девушке. Сегодня я пытался казнить старую колдунью, но Родон Двельтонь вступился за нее и укрыл в своем замке… Прости, сынок. Мне очень жаль твою Лавирию. Наверняка она была славной девочкой.

От этих слов Гимиро вздрогнул, как от удара, и приоткрыл губы, словно желал что-то возразить. Но в итоге так и не произнес ни слова. Невидящим взглядом он уткнулся в стену, оглушенный жестокой правдой, которую швырнул ему начальник стражи так внезапно.

— Вы… — наконец выдавил он, но тут же прервался, не в силах собраться с мыслями. Какая-то странная тупая боль забилась ему в грудь, мешая сделать вдох. Портреты на стене вновь и вновь теряли свои четкие очертания, размытые слезами, которые наворачивались на глаза, несмотря на то, что Гимиро изо всех сил пытался сохранить самообладание.

— Вы нашли ее тело? — Штан заставил себя договорить то, что разрывало ему сердце. Слова показались горькими, словно передержанная заварка, и от них к горлу подкатила тошнота. Гимиро судорожно вдохнул и перевел взгляд на лицо Инхира, боясь прочесть на нем сострадание. Почему-то слова, направленные на успокоение, всегда дают обратный эффект, и человек, поклявшийся было держаться, трескается, как упавшее на брусчатку стекло.

— Нет, сынок. Ведьмы могли использовать его для своих кровавых ритуалов. Быть может, сожгли где-то в лесу или… Мне правда жаль. Я боюсь представить, что ты сейчас чувствуешь.

Инхир внимательно наблюдал за лицом юноши. На миг в глазах Гимиро вспыхнула ярость, но вот его губы задрожали, и Гамель устало поднялся с места, чтобы подать юноше воды. Коснувшись графина, начальник стражи помедлил и внезапно плеснул в стакан виноградную настойку, после чего Штан залпом выпил ее.

— Я хочу, чтобы ты понимал, что наш город не разделяет точку зрения Двельтонь, — продолжал Инхир. — Он, полоумный старик да приезжий — это все, кто считает семью Окроэ невиновными. Остальные поддерживают мое решение. Я клянусь тебе, что приложу все усилия, чтобы добраться до поганой ведьмы. Одна уже лежит на кладбище, но тело ее по-прежнему бродит по ночам. А со старухой мы уж как-нибудь справимся. Я напишу семье Кальонь и запрошу помощи. Быть может, смотритель соседнего города сумеет образумить Родона и не допустить дальнейшего безумия.

Но в этот самый миг Гимиро медленно покачал головой.

— Нет, господин Гамель, вы сейчас только предполагаете. А что если ваши догадки неверны? О семье Окроэ я слышал от солдат, но никто из вас лично не видел, как эти ведьмы колдовали.