Дик Фрэнсис – Перелом (страница 2)

– Помощник Гриффона, – раздался яростный ответ. Мужчина снова сел и яростно вцепился в подлокотники, из последних сил сдерживая свой гнев.

– Вставай, – резко сказал он мне.

Я с трудом поднялся, чуть ли не на колени, но далее было непросто, и я подумал: «С какой стати мне заморачиваться?» – поэтому снова аккуратно лег. Это ничуть не улучшило общий климат.

– Вставай, – рассвирепел он.

Я закрыл глаза.

Последовал жесткий удар по моему бедру. Я снова открыл глаза – в тот самый момент, когда резиновомордый с американским акцентом занес ногу для еще одного удара. Все, что можно было на данную тему сказать, что обут он был в ботинки, а отнюдь не в туфли.

– Прекрати, – резкий голос остановил ногу на полпути. – Просто посади его на стул.

Американец в резиновой маске взял стул, о котором шла речь, и поставил его в шести футах от кресла. Середина Викторианской эпохи, машинально отметил я. Красное дерево. Вероятно, когда-то у него было плетеное сиденье из тростника, но теперь оно было обито розовым глазурованным ситцем в цветочек. Резиновомордые подняли меня и усадили так, что мои связанные запястья оказались за спинкой стула. Проделав это, они отступили на шаг, оказавшись справа и слева от меня.

С этого возвышения я мог лучше рассмотреть их хозяина, если не всю ситуацию в целом.

– Помощник Гриффона, – повторил он, на сей раз не столь гневно. Он признал ошибку и теперь решал, что делать дальше.

Это не заняло у него много времени.

– Пистолет, – сказал он, и ему дали оружие.

Мужчина этот был лысым и оплывшим, и я догадался, что ему не доставляет удовольствия разглядывать свои старые фотографии. Под пухлыми щеками, тяжелым подбородком, набрякшими веками угадывался вполне элегантный череп, о чем также свидетельствовали надбровные дуги и крепкий четкий клюв носа. У него были все основные признаки красивого мужчины, но выглядел он, в моем представлении, как цезарь, сполна послуживший своим порокам, что и отразилось на нем. Его можно было бы принять за добродушного толстяка, если бы не злая воля, безошибочно читавшаяся во взгляде его прищуренных глаз.

– Глушитель, – ледяным тоном сказал он. Он был раздражен и полон презрения к этим своим идиотам в резиновых масках.

Один из них достал из кармана брюк глушитель, и цезарь начал навинчивать его на ствол. Глушители применяют в делах посерьезней тех, где подчас достаточно и простых стволов. Он собирался устранить промах своих подчиненных.

Мое будущее выглядело все более туманным. Самое время для нескольких хорошо подобранных фраз, особенно если они могут оказаться последними.

– Я не помощник Гриффона, – сказал я цезарю. – Я его сын.

Он закончил навинчивать глушитель и начал поднимать его в направлении моей груди.

– Я сын Гриффона, – повторил я. – И какой смысл во всем этом?

Глушитель остановился на уровне моего сердца.

– Если вы собираетесь убить меня, – сказал я, – скажите хотя бы за что.

Мой голос звучал более или менее нормально. Я надеялся, что не видно, как всего меня прошибло потом.

Прошла целая вечность. Я в упор смотрел на него, он – на меня. Я ждал. Ждал, пока в его мозгу не щелкнут тумблеры, ждал, пока три больших пальца вниз выстроятся в ряд на игровом автомате.

Наконец, ни на миллиметр не опуская пистолет, он спросил:

– Где твой отец?

– В больнице.

Еще одна пауза.

– Сколько он там пробудет?

– Не знаю. Возможно, два или три месяца.

– Он умирает?

– Нет.

– Что с ним такое?

– Он попал в автомобильную аварию. Неделю назад. У него сломана нога.

Очередная пауза. Пистолет все в той же позиции. Никто, заполошно подумал я, не должен так умирать. Это несправедливо. И все же люди умирали несправедливо. Вероятно, только один из миллиона заслуживает своего конца. Любая смерть, по сути, несправедлива, но в некоторых случаях она особенно несправедлива. Убийство, как мне представлялось, несправедливее всего.

Наконец, гораздо более мягким тоном, он сказал:

– Кто будет тренировать лошадей этим летом, если отец нездоров?

Только многолетний опыт общения с ушлыми торговцами, которые готовы были метать гром и молнии ради своих реальных целей, выдавая их за нечто бросовое, удержал меня от того, чтобы не шагнуть прямо в пропасть. Со вздохом облегчения от столь безобидного вопроса, я чуть было не признался, что этого никто еще не знает. Если бы я сказал ему правду, то, как мне позже стало известно, он бы застрелил меня, потому что его бизнес в Роули-Лодж был завязан исключительно на постоянного тренера. Временные заместители, похищенные по ошибке и не умеющие держать язык за зубами, были слишком опасны.

Поэтому инстинктивно я ответил:

– Я сам буду их тренировать, – хотя намеревался заниматься этим, пока не нашел кого-нибудь еще.

Его вопрос был и в самом деле судьбоносным. Устрашающий черный кружок глушителя опустился, став эллипсом, и вовсе перестал смотреть на меня. Мужчина положил пистолет на свою пухлую ляжку.

Я полной грудью судорожно вдыхал и выдыхал воздух и после схлынувшего напряжения испытывал тошноту. Не то чтобы на горизонте замаячила полная безопасность. Я все еще оставался пленником в незнакомом доме и понятия не имел, по какой причине меня схватили.

Толстяк продолжал наблюдать за мной. Продолжал что-то обдумывать. Я попытался облегчить скованность мышц, избавиться от пульсирующей головной боли и прочих болезненных ощущений, которых прежде, перед лицом большой угрозы, совершенно не чувствовал.

В комнате было холодно. Головорезам, похоже, было вполне комфортно в своих масках и перчатках, а толстяк был обособлен и непроницаем, но мои проблемы холод определенно усугублял. Я задавался вопросом, входила ли угроза простудиться в план психологического воздействия на моего стареющего отца, или это просто совпадение. Комната выглядела необжитой и неуютной.

По сути, это была гостиная среднего класса в небольшом доме среднего класса, построенном, я думаю, в тридцатых годах девятнадцатого века. Мебель была придвинута к стенам с полосатыми кремовыми обоями, чтобы обеспечить толстяку свободу маневра, и представляла собой скучный набор из трех стульев с сиденьями, обтянутыми розовым ситцем, складного стола на высоких ножках, стандартной лампы с абажуром цвета пергамента и серванта, в котором абсолютно ничего не было. На отполированном до блеска березовом паркете не было ковров; в помещении вообще отсутствовали какие-либо украшения, книги, журналы – ничего личного. Тут было голо, как в душе моего отца, только вкус у него был другим.

Комната ни в малейшей степени не соответствовала тому, какой мне пока представлялась персона толстяка.

– Я отпущу тебя, – сказал он, – но на определенных условиях.

Я ждал. Он продолжал неторопливо рассматривать меня.

– Если не будешь в точности следовать моим требованиям, я исключу конюшни твоего отца из бизнеса.

Я почувствовал, как у меня от изумления открылся рот. Я захлопнул его.

– Полагаю, ты сомневаешься, что я могу это сделать. Не сомневайся. Мне доводилось разбираться с заведениями посерьезнее крохотной конторки твоего отца.

Я не выдал никакой реакции на унизительный эпитет «крохотная». Прошли годы с тех пор, как я понял, что реагировать на унижение – значит обороняться, что только на руку оппоненту. В Роули-Лодж, как он, несомненно, знал, находилось восемьдесят пять чистокровных скакунов, чья общая стоимость превышала шесть миллионов фунтов стерлингов.

– Каким образом? – спросил я напрямик.

Он пожал плечами:

– Важнее не то, как бы я это сделал, а то, как помешать мне. И это, в общем, довольно просто.

– Просто вести себя на скачках в соответствии с вашими инструкциями? – нейтрально предположил я. – Просто проигрывать, когда надо?

Приступ дремавшего гнева снова исказил пухлые черты лица, и рука с пистолетом на шесть дюймов поднялась над бедром моего оппонента. Затем, впрочем, оружие вернулось на свое место.

– Я не мелкий мошенник, – мрачно сказал он.

Я же подумал, что он готов оскорбляться даже на невинные замечания и что однажды, если игра затянется, это может сослужить мне неплохую службу.

– Прошу прощения, – сказал я без всякой иронии. – Но эти резиновые маски – не высший класс.

Он раздраженно взглянул на две фигуры, стоявшие за мной:

– Маски – их собственный выбор. Безопаснее, если их нельзя узнать, так им кажется.

«Как разбойники с большой дороги, – подумал я, – в конце концов их повесят».

– Ты можешь распоряжаться своими лошадьми, как хочешь. Ты абсолютно свободен в выборе – за исключением одного момента.

Я промолчал. Он пожал плечами и продолжил:

– Ты наймешь человека, которого я пришлю.